За последнее время она сильно изменилась — не внешне, конечно; просто держалась совершенно иначе, куда увереннее, как человек, имеющий право.
Сегодня на ней было тёмно-синее платье с белым отложным воротничком, простое, почти строгое, но удивительно ладно сидевшее по фигуре. Тонкий кожаный ремешок подчёркивал талию. На груди — маленький комсомольский значок, единственное украшение. Светло-серый жакет она сняла, должно быть, из-за августовской жары и теперь держала аккуратно переброшенным через левую руку.
Русые волосы были собраны не в привычные косы, а уложены вокруг головы тяжёлым венцом и закреплены шпильками — совсем по-взрослому. Лишь несколько непослушных прядей всё равно выбились у висков, отчего вся эта подчёркнутая серьёзность почему-то становилась только милее.
В правой руке она держала плоскую кожаную папку, на левом локте висела небольшая тёмная сумочка.
И только туфельки выдавали, что передо мной всё-таки девушка, а не только «товарищ из райкома» — тёмно-коричневые, с аккуратным ремешком через подъём и совсем невысоким каблучком. Новыми они не были — наоборот, видно было, что их недавно особенно тщательно начистили.
Явно для сегодняшнего дня.
Увидев меня, она заметно оживилась.
— Здравствуйте, Александр Сергеевич!..
— Добрый день… товарищ Говорова.
В глазах её на миг мелькнуло что-то, похожее на разочарование, совсем крохотное.
— Какими судьбами к нам?
Она показала мне папку.
— По служебным.
— Тогда вам к товарищу Крыловой. Комитет комсомола — второй этаж…
Наташа даже не шелохнулась.
— Я помню, где это. Но мне не к товарищу Крыловой.
— Нет? Ну, тогда, наверное, к товарищу Шаркову?
— Тоже нет, не угадали, — она улыбнулась.
Я вздохнул.
— Только не говорите, что ко мне.
— Именно к вам. Вы же не забыли, что райком комсомола должен оказывать помощь вашей инициативе?
Я развёл руками.
— Вынужден признаться, товарищ Говорова, что именно этим направлением я и не занимаюсь. Это как раз Лена Крылова — она через райком комсомола шефские связи с предприятиями налаживала. У меня всё-таки немного другой профиль…
Наташа кивнула.
— Всё правильно. К товарищу Крыловой я ещё зайду; но сначала — к вам.
— Ко мне?
— Да. Потому что Женя Соколов — помните же его? — ушёл добровольцем, в дивизию народного ополчения. А я… я стала вторым секретарём райкома; так что, Александр Сергеевич, помогать вам от имени комсомола теперь предстоит уже мне. Вот, смотрите, — она протянула мне пропуск.
Не обычный разовый, который выписывал наш отдел охраны, а аккуратно отпечатанный на машинке, на бланке райкома, с большой синей печатью, заверенный товарищем Петельниковым и подписанный директором.
— Теперь я могу проходить сюда без оформления каждый раз.
— Поздравляю с повышением, товарищ Говорова, — сказал я серьёзно. — Вы вообще… основательно подготовились, похоже, — и кивнул на её пропуск.
— Работа требует, — деловито сказала она. — Но, уважаемый Александр Сергеевич, может, мы всё-таки пройдём к вам? Разговор, по-моему, не для проходной.
В лаборатории было тихо и пусто. Жизнь института теперь кипела вокруг наших установок — четыре штуки и Макар Егорович собирал пятую. Правда, крепко ругался на оставшиеся сепараторы — старые, кое-где насквозь проржавевшие; обещанную Кириллом Сергеевичем поставку ждал, по его собственному выражению, «как манны небесной».
— Так что произошло?
Наташа положила папку рядом.
— Произошло? Ничего особенного. Женя, как я сказала, ушёл в ополчение, в политотдел 3-ей ДНО.
Она произнесла это без всякого пафоса, словно речь шла о самом естественном событии на свете, хотя оба понимали, что означает такое назначение.
— И я, как второй секретарь, взяла всё, вас касающееся, на себя — помощь предприятиям, комсомольские бригады, агитация, пропаганда, связь с другими организациями, и комсомольскими, и партийными. Всё, что раньше было у Жени.
— Что, и социалистическое соревнование? И стенгазета «Красный гидролизник»? — не удержался я. — Газету-то мы, признаюсь сразу, так и не выпустили…
Наташа даже не открыла свою папку.
— И правильно сделали.
Я моргнул.
— То есть как это «правильно»? И нам за это не влетит от райкома?
Она посмотрела на меня с таким выражением, словно собираясь выдать какую-то страшную партийную тайну; потом не выдержала и улыбнулась.
— Не влетит. Потому что теперь решать, за что вам влетит, а за что нет… немного и моя обязанность, — на губах продолжала играть улыбка, глаза поблескивали; но миг — и она враз посерьезнела.
— Александр Сергеевич… если выбирать между стенгазетой и лишней тонной дрожжей я, безо всякого сомнения, выберу дрожжи.
Я невольно улыбнулся.
— А как же социалистическое соревнование?
— Оно существует вовсе не для того, чтобы люди рисовали красивые отчёты, — сказала она без тени насмешки, — а чтобы люди лучше работали.
— Логично…
— Если стенгазета поможет найти ещё пятерых хороших слесарей — замечательно, будем выпускать стенгазету, — она принялась загибать пальцы, — если соревнование заставит директора завода быстрее выделить помещение — прекрасно, устроим соревнование.
Наташа загнула второй палец.
— Если митинг поможет получить грузовик — проведём митинг.
Загнут третий.
— А если стенгазеты, соревнования и митинги ничего этого не дадут, то не будем и время тратить.
Я тихо присвистнул.
— Крепко сказано. И очень смело.
— Ничего особо смелого. Просто сейчас война, — она пожала плечами.
— И вас за такие взгляды в райкоме не ругают?
Наташа рассмеялась.
— Если мы добудем ещё один грузовик или автоклав для ваших дрожжей — пусть ругают сколько угодно.
Она сказала это так просто, что я неожиданно поймал себя на мысли: ведь передо мной уже не та молоденькая инструкторша, которая ещё месяц назад бегала по предприятиям с поручениями Жени Соколова.
Война вообще удивительно быстро меняла людей — кого-то ломала, кого-то делала взрослее; кажется, Наташа относилась именно ко вторым.
Меж тем она подняла глаза и улыбнулась уже совсем иначе, не как второй секретарь райкома, почти смущённо.
— Так что теперь вам придётся меня терпеть значительно чаще. Ибо я собираюсь появляться здесь регулярно.
— Проверять?
Она смешно наморщила нос.
— Помогать; это совсем другое дело. И вообще, Александр Сергеевич… — она поколебалась мгновение, — можно я всё-таки буду для вас не товарищем Говоровой?
— А кем же? — я невольно улыбнулся.
Она сделала вид, что задумалась, хотя ответ, кажется, был готов давным-давно.
— Наташей.
Я вздохнул про себя. Но, с другой стороны, зову же я Лену Леной, несмотря на все… сложности меж ней и молодым Шереметьевым, что упорно шевелятся где-то в глубине души, в той её части, где остались следы его чувства?..
— Хорошо… Наташа.
— Вот, — сказала она с энтузиазмом, — уже намного лучше!..
Она улыбалась — так, словно получила именно тот ответ, на который надеялась.
— Кстати… — она раскрыла свою сумочку, полезла внутрь. — Я почти забыла. Это вам.
Из сумочки появился аккуратно завёрнутый в чистую бумагу небольшой свёрток.
— Что это? — неложно удивился я.
— Бутерброды, — решительно сказала она. — Берите и не спорьте. Вот вы обедали сегодня, к примеру?
Я честно задумался.
— Э-э-э… Кажется…
— Вот именно, — вздохнула она. — Значит, нет. Ничего не ели с самого утра — потому что человек, который пообедал, обычно не отвечает «э-э-э» или «кажется».
Она протянула мне свёрток.
— Берите.
Я машинально взял — и только теперь, глядя на аккуратно завёрнутые бутерброды, окончательно перестал обманывать самого себя.
Нет, это уже ни забота второго секретаря райкома, ни комсомольское рвение. Просто раньше я старался об этом не думать.
