СМЕРШ – 1943. Книга вторая (СИ) - Барчук Павел

Мой голос звучал абсолютно безэмоционально. Шепот, в котором нет окраса. Только констатация фактов.

Здоровяк молчал, но я видел, как вздулась толстая вена у него на шее. Пульс подскочил ударов до ста тридцати. Страх забвения и бесчестной смерти для кадрового, идеологически накачанного офицера страшнее физической пытки. Это ломает фундамент его личности. Одно дело умереть героем. Другое — превратиться в удобрение для земельки русской, будто ты не человек, а куча дерьма.

Я снова вышел вперед. Приблизился к раненому. Он начал трястись мелкой дрожью.

Оба фашиста не понимали, что происходит. Их готовили к пыткам. Вдалбливали в мозг «святую» истину — даже со сломанными руками и выбитыми зубами надо кричать «Хайль Гитлер!». Но пыток нет. Есть какой-то странный, похожий на психа, лейтенант. Непонятно. Неизвестно. Именно поэтому выглядит слишком пугающе.

— Твой командир списал тебя в расход, парень. Ты ведь это понимаешь сам, — я резко сменил тему разговора.

Решил, пора вбить клин между фрицами. Самый подходящий момент. Изоляция — лучший способ разрушить круговую поруку. И зародить сомнения в душе раненного. Слабое звено — он. Через него и надо давить.

— Там, в лесу, если бы вам удалось уйти, он бы сам тебя пристрелил. Ты знаешь инструкции. Раненый диверсант в советском тылу — обуза. Ты уже мертвец. Он тебя заранее похоронил. Зачем тебе умирать за него?

— Nein… (Нет…) — жалко выдохнул раненый, мотая головой.

А теперь — конкретный удар. Нужно сменить темп. Убрать монотонность гипнотизера. Заменить ее агрессией и скоростью.

Я схватил табурет, ударил им об пол так, что переводчик в углу подпрыгнул, а Карась выронил свою обожаемую монету, которую он уже привычно начал крутить в пальцах.

— Жить хочешь, сука⁈ — Рявкнул я в лицо раненому. Фразы бросал короткие, рубленные. Орал так, что слюна летела во все стороны, — Спрашиваю, жить хочешь⁈ Хирург в соседнем здании! Скажешь, куда вы шли, какая была цель — вколю тебе лошадиную дозу морфия! Потом отправлю в операционную! Будешь жить! Будешь жрать советскую кашу в лагере! После войны вернешься к своей Гретхен! Продолжишь молчать — прямо сейчас сломаю тебе ключицу. Это вообще не сложно. Не пальцы на руках, не ноги. Просто ключицу. Ты сдохнешь здесь от шока через три минуты! Отвечай, гнида фашистская! Да или нет⁈ Кивни, если понял меня!

Я занес кулак над его прострелянным плечом. На лице раненого отразился животный ужас. Сработал древний, животный инстинкт самосохранения. А он, этот инстинкт, сметает все инструкции Абвера.

Фриц зажмурился, вжал голову в плечи и… судорожно, отчаянно кивнул!

— Halt’s Maul! Kein Wort! (Заткнись! Ни слова!) — рявкнул здоровяк.

— Ты готов говорить? — спросил я раненного. — Ну? Готов? А⁈ Давай! Ответ! Сейчас!

Фриц уже плохо соображал от боли и от страха. Вся программа, которую ему заложили в диверсионной школе, летела к чертям.

Говорили — будут пытки. Их нет. Говорили — смерть во имя победы Рейха будет героической. Хрен там.

А еще говорили, что советские солдаты — тупые, деревенские дурачки, которых можно обвести вокруг пальца. Но раненный фашист видел перед собой кого-то очень непонятного. А непонятное пугает людей до одури. Если бы я его бил — эффект был бы гораздо слабее.

— Да! Да! Да! — заорал раненый на чистом русском, — Все скажу!

Здоровяк, услышав ответ своего товарища, взревел и дернулся на стуле так, что затрещали кожаные ремни.

Крепыш сорвался. Понял, что его подчиненный сейчас сдаст всё, и допустил фатальную ошибку. Забыл легенду. Забыл роль «тупого пехотинца».

— Только открой пасть, Курт, я сам тебе глотку перегрызу, предатель! — заорал командир.

Это было сказано на безупречном русском языке. Без малейшего намека на акцент. С правильной фонетикой и интонацией коренного москвича.

В подвале повисла мертвая, звенящая тишина. Слышно было только прерывистое дыхание немцев.

Переводчик в углу выронил карандаш. Карась медленно, удивленно выдохнул и плотоядно оскалился. Назаров за столом удовлетворенно крякнул, откинулся на спинку стула, с уважением глядя на меня. Котов, стоявший у дверей, только покачал головой, пряча ухмылку.

Я медленно опустил занесенный кулак. Выпрямился. Расправил плечи, хрустнул шейными позвонками. Вся моя агрессия испарилась, сменившись холодной, деловой прагматичностью опера, который только что расколол фигуранта.

Я подошел к командиру группы. Он смотрел на меня снизу вверх, тяжело дыша. В его глазах плескалось осознание полного, сокрушительного провала. Вернее, в одном глазу. В правом. С левым-то — беда.

Я переиграл его вчистую. Вскрыл «непробиваемую» защиту за десять минут без единого удара.

— Ну вот, — теперь мой голос звучал спокойно, по-домашнему. — Совсем другое дело. А то «Нихт ферштейн», «Их бин зольдат»… Детский сад, честное слово. Ну что, господа офицеры. Доброй ночи. Меня зовут лейтенант Соколов. А теперь давайте поговорим серьезно. Кто такие, откуда прибыли, и самое главное… Какого хрена вы забыли около штаба Центрального фронта? Я слушаю. Внимательно. И все по-русски, будьте добры. Поехали.

Глава 16

Я смотрел на командира диверсантов сверху вниз.

Фриц тяжело дышал, раздувая ноздри, как загнанный зверь. Его идеальный русский язык, на который он сорвался в приступе неконтролируемой ярости, только что перечеркнул все. Даже самые призрачные шансы сойти за простого, заблудившегося в трех соснах Ганса.

Свой провал фриц осознавал. Он не понимал, почему так тупо прокололся.

А ларчик открывается просто. Базовая психология. Жесткий срыв шаблона. Абвер отлично учит их терпеть боль. Молчать под физическими пытками. Выдерживать прямое давление на допросе. Их натаскивают на это годами.

Но Абвер не учит диверсантов, что делать, когда тебя превращают в пустое место. В полный ноль. Хотя совсем недавно, в разведшколе все талдычили о том, насколько ты важен.

Я специально выключил командира из игры. Изолировал его. Заставил быть абсолютно беспомощным зрителем, пока ломал подчиненного. В данном случае тот факт, что оба фашиста оказались на допросе одновременно, сыграл мне на руку.

Я создал замкнутый психологический контур между собой и раненым Куртом. И когда слабое звено лопнуло, когда Курт в истерике заорал, что всё сдаст — у здоровяка просто сгорели предохранители.

Произошел классический амигдалярный срыв. Животная паника и ярость ударили по мозгам такой волной, что мгновенно отключили префронтальную кору, отвечающую за логику, контроль и легенду прикрытия.

Инстинкт — заткнуть предателя любой ценой, прямо здесь и сейчас — оказался в тысячу раз сильнее вдолбленных инструкций. Чтобы пробить мою невидимую стену, чтобы докричаться до Курта и разорвать наш с ним контакт, мозг командира рефлекторно выбрал самый быстрый и хлесткий инструмент. Русский язык, на котором мы только что говорили.

Если бы Курт отвечал по-немецки, если бы я сам говорил на языке Гёте, то и фашист заорал бы именно на нем. Но разговор шёл на русском. И тут у здоровяка просто не было выбора. Он идеально знает наш язык. Ему вдолбили намертво это знание. То, что должно работать на фрица, сыграло против него.

Но крепыш никогда этого не поймёт. Случившееся так и останется загадкой. Спроси его сейчас самое главное начальство Абвера, хоть сам Гитлер, почему он так глупо и бездарно прокололся — фриц не сможет ответить.

— Слушаю, — повторил я, стряхивая невидимую пылинку с грязного рукава гимнастерки. Мой голос звучал ровно, скучающе. Этакая будничная оперативная рутина. — Звание. Имя. Задача. Состав группы. Сколько человек? И давай без сказок про патруль, который отправился за дровами, а потом случайно перешел линию фронта…

Фашист молча пялился на меня около минуты. Тянул время. Быстро и энергично соображал, как выторговать свою жизнь.

Потом тяжело сглотнул, облизал разбитые, запекшиеся губы. Скосил единственный видящий глаз на раненого Курта, который уже начал тихо, на одной высокой ноте подвывать от боли. Затем перевел взгляд обратно на меня.