Роковой год (СИ) - Смирнов Роман

— Это десять часов. Может не хватить.

— Хватит. — Сталин посмотрел ему в глаза. — Должно хватить.

Шапошников сложил лист, убрал в планшет. Застегнул, проверил.

— Что ещё?

— Сухопутные войска. Боевая тревога по всей линии. Тимошенко и Жуков уже знают, ждут подтверждения. Позвоните, скажите: приказ отдан. И Кирпоносу тоже, пусть не думает, что про него забыли.

— Они спросят, откуда мы знаем точную дату.

— Скажите, что это моё решение. На основании совокупности разведданных. Этого достаточно.

Шапошников кивнул. Не спорил, не задавал лишних вопросов. Пять лет они работали вместе, и за эти пять лет научились понимать друг друга без слов. Когда Сталин говорил «моё решение», это означало: не обсуждается.

— Флот, — сказал Сталин. — Кузнецов готов?

— Он запросил разрешение на готовность номер один ещё вчера. Я сказал ждать.

— Больше не нужно ждать. Пусть объявляет.

— Есть.

Шапошников стоял посреди кабинета. Ждал ещё чего-то. Или хотел сказать.

— Борис Михайлович. Вы хотите что-то спросить?

Шапошников помедлил. Провёл рукой по лицу, потёр глаза. Потом заговорил:

— Я старый солдат. Видел многое. Но того, что происходило эти годы, я объяснить не могу. Вы знаете то, чего знать невозможно. Предугадываете события, которые ещё не случились. — Он усмехнулся невесело. — Я не верю в мистику. Но объяснения у меня нет.

Сталин смотрел на него долго. Потом сказал:

— Если бы я вам объяснил, вы бы не поверили.

— Попробуйте.

— Нет. Не сейчас. Может быть, когда-нибудь потом, когда всё это закончится и мы будем сидеть где-нибудь на даче, пить чай и вспоминать. Тогда расскажу. А пока просто верьте мне.

— Я верю, — сказал Шапошников тихо. — Иначе бы здесь не стоял.

— Знаю.

Они постояли молча. Два человека в пустом кабинете, накануне войны.

— Идите, — сказал Сталин. — У вас много работы. Связь со мной каждые два часа. Любые новости, любые изменения.

— Есть.

Шапошников повернулся к двери. Остановился, обернулся.

— Иосиф Виссарионович. Что бы ни случилось завтра… армия готова. Не так, как хотелось бы, но готова. Это ваша заслуга.

— Наша, — поправил Сталин. — Идите.

Шапошников вышел. Дверь закрылась. Следующие три часа Сталин провёл у телефона, он решил на всякий случай обзвонить ключевых людей сам. Первый звонок в Минск. Голос Тимошенко спокойный, деловитый, но с той хрипотцой.

— Слушаю, товарищ Сталин.

— Семён Константинович. Сигнал «Гроза». Действуйте по плану.

Пауза. Короткая, но заметная. На том конце провода Тимошенко, наверное, перевёл дыхание.

— Когда ждать?

— Завтра на рассвете. Возможно, раньше.

— Войска в готовности. Выводим на позиции?

— Всех. Артиллерию на огневые. Связь проверить трижды. Резервы держать под рукой, но не вводить раньше времени. И Семён Константинович…

— Да?

— Берегите людей. Нам ещё долго воевать.

Тимошенко помолчал. Потом сказал глухо:

— Сделаю всё, что смогу. Всё, что в человеческих силах.

— Знаю. Поэтому вы там, а не здесь.

Положил трубку. Звонок в Ригу. Жуков ответил мгновенно, будто держал руку на аппарате.

— Жуков слушает.

— Георгий Константинович «Гроза». Действуйте.

— Понял. Сколько у меня времени?

— До рассвета.

— Хватит. Люди готовы, я их три дня гоняю. Авиация начала рассредоточение час назад, я не стал ждать официального приказа.

Сталин усмехнулся. Типичный Жуков. Действует раньше, чем получит разрешение. За это его ценили, за это же иногда хотелось придушить.

— Правильно сделали. Ещё одно, Георгий Константинович.

— Слушаю.

— Прибалтика важна, но не любой ценой. Если придётся отступать, отступайте. Не позволяйте окружить себя. Армия важнее территории.

Пауза. Жуков не привык отступать. Само слово было ему неприятно.

— Я понял, товарищ Сталин.

— Я серьёзно, Георгий Константинович. Не геройствуйте. Вы мне нужны живым и с армией, а не мёртвым и в окружении.

— Понял, — повторил Жуков, уже другим тоном. — Сделаю как надо.

Положил трубку. Звонок в Киев. Кирпонос ответил не сразу, видимо, был далеко от аппарата.

— Кирпонос слушает.

— Михаил Петрович. Сигнал «Гроза». Вы знаете, что делать.

— Так точно. Войска готовы, ждём.

— Южное направление пока второстепенное, но это не значит, что можно расслабиться. Немцы могут ударить и там.

— Понимаю. Мы готовы.

Коротко, по-военному. Кирпонос был не из болтливых. Последний звонок Кузнецову. Нарком ВМФ ответил усталым, но бодрым голосом.

— Кузнецов у аппарата.

— Николай Герасимович. Готовность номер один по всем флотам.

— Наконец-то. — Он не скрывал облегчения. — Я уже своим сказал быть наготове. Теперь официально?

— Официально. Немедленно.

— Есть немедленно. Балтика и Чёрное море будут готовы через час. Северный чуть позже, но к утру успеем.

— Хорошо. Действуйте.

Сталин положил трубку, откинулся в кресле. Часы на стене показывали десять вечера. За окном стемнело. Москва горела огнями, жила обычной жизнью. Люди гуляли по улицам, сидели в ресторанах, укладывали детей спать. Не знали, что через несколько часов мир изменится.

— Товарищ Сталин. Звонил Шапошников. Просил передать: всё идёт по плану. Авиация рассредоточена на восемьдесят процентов, к рассвету обещают девяносто. Сухопутные войска выведены на позиции.

— Хорошо. Кто ещё?

— Товарищ Берия. Спрашивал, нужно ли приехать.

— Пусть приезжает. И Молотова вызовите. И Ворошилова. Малое совещание через полчаса, здесь.

— Есть.

Поскрёбышев исчез. Сталин сел за стол, посмотрел на часы. Три десять. Через двадцать минут начнётся совещание. Через час, может меньше, начнётся война.

Он достал папиросы, закурил. Первая за день. Обычно старался не курить, берёг лёгкие, но сегодня можно. Сегодня особый день. Дым поднимался к потолку, таял в полумраке. За окном небо начинало сереть на востоке. Не рассвет ещё, но предчувствие рассвета. Самый тёмный час ночи.

Глава 32

Аэродром

Конверт вскрыли в одиннадцать вечера. Лейтенант Костенко стоял в дверях штабной землянки, смотрел, как комполка Дубровин разрывает плотную бумагу. Руки у полковника не дрожали, лицо было спокойным, но желваки на скулах ходили ходуном. Внутри два листа. Дубровин прочитал первый, потом второй. Поднял глаза.

— Рассредоточение. Немедленно.

Костенко почувствовал, как что-то холодное прошло по спине. Они ждали этого. Все ждали, последние недели только об этом и говорили — шёпотом, в курилках, когда начальство не слышит. Но одно дело ждать, другое услышать.

— Первая эскадрилья — на площадку «Берёза», — читал Дубровин. — Вторая — на «Дуб». Третья остаётся здесь, рассредоточение по периметру, маскировка. Вылет первой и второй через час. Ночной перегон, посадка до рассвета.

— Ночью? — вырвалось у Костенко.

Дубровин посмотрел на него.

— Ночью, лейтенант. Днём будет поздно.

Костенко вышел из землянки, побежал к стоянкам. Ночь была тёплая, душная, небо ясное, звёзды яркие. Луна убывающая, но света хватало. Хорошая ночь для перелёта. Плохая ночь для того, что будет потом.

Он командовал звеном в первой эскадрилье. Четыре машины, четыре пилота. Его «ишачок», потрёпанный, но надёжный — стоял крайним в ряду. Техник Савельев уже был там, возился с мотором.

— Вылет через час, — сказал Костенко. — Перегон на запасную.

Савельев поднял голову. Лицо в масле, глаза усталые.

— Началось?

— Почти.

Следующий час прошёл в суете. Пилоты бежали к машинам, техники отцепляли чехлы, оружейники проверяли боекомплект. Костенко смотрел, как его звено готовится к вылету. Младший лейтенант Петров, двадцать лет, полгода из училища, руки трясутся. Лейтенант Михайлов, двадцать четыре, два года в полку, спокойный, сосредоточенный. Сержант Громов, двадцать два, молчаливый, из Сибири, летает как дышит.