Роковой год (СИ) - Смирнов Роман

Он видел, как они переваривают информацию. Понимают: это не учебное пособие. Это оружие. Настоящее, смертельное.

— Теперь вы, — сказал он. — По очереди. Кто первый?

Первым вызвался Петренко — охотничий опыт, уверенность в себе. Взял трубу, зарядил гранату, встал в позицию. Целился долго, не торопился — как на охоте. Выстрелил.

Попал. В центр борта, рядом с первой дырой. Ещё одна, такая же — кулак размером, края оплавленные.

— Хорошо, — сказал Демьянов. — Следующий.

Вторым — Лукьянов. Волновался, руки чуть дрожали, но справился. Попал в край борта, почти промазал — но броню пробил.

Третьим — Васильев. Молодой, двадцать лет, из Курска. Призыв сорокового года, меньше года в армии. Взял трубу, зарядил. Руки дрожали сильно — видно было всем.

Выстрелил. Граната ушла выше, разорвалась в воздухе за броневиком. Вспышка, хлопок, дым. Без толку.

— Стоп, — сказал Демьянов. — Васильев, ко мне.

Парень подошёл. Лицо красное, глаза вниз. Стыдно.

— Руки дрожали. Почему?

— Не знаю, товарищ майор. Волновался.

— Это железо, — Демьянов показал на броневик. — Оно не стреляет в тебя. Не едет на тебя. Не орёт по-немецки. Просто стоит. А ты волнуешься. Что будет, когда это будет настоящий танк?

Васильев молчал.

— Я тебе скажу, что будет. — Демьянов понизил голос, но так, чтобы слышали все. — Ты либо выстрелишь, либо умрёшь. Третьего не дано. Танк не остановится, чтобы ты успокоился. Танк не даст тебе вторую попытку. Понял?

— Так точно.

— Ещё раз. Заряжай.

Васильев зарядил. Руки всё ещё дрожали, но меньше — злость помогла, обида на себя. Прицелился. Выдохнул. Выстрелил.

Попал. В нижнюю часть борта, у самой земли, почти в землю — но попал. Дыра.

— Лучше, — сказал Демьянов. — Завтра продолжим.

К вечеру расстреляли двенадцать гранат. Из двадцати выстрелов — семнадцать попаданий. Три промаха, и все три — молодые, призыв сорокового. Ничего. Научатся. Время ещё есть.

Демьянов сидел в землянке, писал рапорт. Керосинка коптила, тени плясали на стенах. За окном — сумерки, река, безмолвие.

Сколько танков у немцев на той стороне? Лукьянов насчитал сорок три за последний месяц — тех, что проходили вдоль берега, видимые. А сколько в лесах, за холмами, на станциях в тылу?

Он отложил рапорт, встал, вышел наружу. Ночь была тёплая, июньская. Пахло рекой, скошенной травой, дымом от костров. Звёзды яркие, луна почти полная — светло, как днём. На той стороне Буга — ни огонька.

Плохая ночь. Ночь, которая бывает перед боем. Демьянов достал из кармана сложенный лист — письмо, начатое ещё утром, до грузовиков. «Дорогая Маша. У нас всё спокойно, служба идёт как обычно…»

Он перечитал, скомкал, сунул обратно в карман. Напишет завтра. Вернулся в землянку, задул керосинку, лёг. Уснул не сразу — лежал, слушал. Река шумела за стеной, лягушки квакали. Обычные звуки летней ночи.

Сорокин сегодня смотрел на карабин так, будто это письмо от брата. Может, так оно и есть. Брат делал — он будет стрелять. Связь через тысячу километров, через железо и дерево. Хорошая машинка. Хорошая труба. Теперь осталось научиться ими пользоваться — так, чтобы рука не дрожала и глаз не моргал.

Демьянов закрыл глаза. Завтра снова стрельбы. Послезавтра — ещё. А за рекой, в темноте, ждала немецкая армия.

Глава 30

Тишина

Васильев взял трубу, зарядил гранату — движения точные, отработанные, без суеты. Встал на колено, приложился к прицелу. Выдохнул. Выстрелил. Попал. В центр мишени — ржавую бочку, поставленную на шестьдесят метров. Дыра размером с два кулака, края вывернуты внутрь.

— Хорошо, — сказал Демьянов.

Васильев обернулся. Лицо спокойное, без той красноты, что была три дня назад.

— Спасибо, товарищ майор.

— Не благодари. Благодарить будешь, когда живым останешься.

Три дня тренировок. Утром карабины, днём гранатомёты, вечером разбор ошибок. Демьянов гонял их до седьмого пота, заставлял повторять одно и то же десятки раз. Заряжание, прицеливание, выстрел. Снова. И снова. Пока руки не запомнят сами, пока голова не выключится и тело не начнёт работать на автомате.

Петренко теперь клал гранаты в цель с любого положения — стоя, с колена, лёжа. Сорокин менял магазин карабина за полторы секунды, не глядя, на ощупь. Лукьянов научился стрелять с обеих рук — на случай, если одну заденет. Из двадцати человек — ни одного слабого звена. Кто-то лучше, кто-то хуже, но все готовы. Насколько вообще можно быть готовым к тому, чего никогда не делал.

После обеда Демьянов собрал их в последний раз.

— С сегодняшнего дня боевое дежурство. Карабины и гранатомёты держать при себе. Спите с ними, едите с ними, в сортир ходите с ними. Ясно?

— Правильно говорить ешьте…

— Да хоть танцуйте, но чтобы всегда при себе!

— Так точно.

— Если что-то начнётся, то вы первые, кто будет стрелять. Не рота, не батальон — вы. Двадцать человек с оружием, которого у немцев нет и о котором они не знают. Это преимущество. Единственное, может быть. Не просрите его. Потому как новые гранаты нам обещали привезти, а трубы нет.

Он оглядел лица. Молодые, серьёзные. Три дня назад некоторые ещё шутили, подначивали друг друга. Сейчас — никто. Поняли.

— Вопросы?

Сорокин поднял руку.

— Товарищ майор. А когда начнётся?

Демьянов посмотрел на запад, за реку, за лес на том берегу. Там, за деревьями, за полями, стояла немецкая армия. Двести дивизий, говорили в штабе. Три тысячи танков. Два миллиона человек. И всё это в нескольких километрах отсюда.

— Не знаю, — сказал он честно. — Может, завтра. Может, через неделю. Может, никогда. Но если начнётся, то мы будем готовы.

— Будем, — эхом отозвался Сорокин.

— Разойдись.

После стрельб Демьянов обошёл позиции. Первая рота у брода, окопы полного профиля, два «максима» в гнёздах, мешки с песком. Бойцы на местах, оружие вычищено, патроны в подсумках. Командир роты Сидорчук доложил: всё по плану, замечаний нет.

— Гранатомётчики где?

— В первом и третьем взводе. По три штуки на взвод, как приказали.

— Позиции выбрали?

— Так точно. Окопы с хорошим обзором на брод. Если танки пойдут оттуда встретим.

Демьянов кивнул. Если танки пойдут оттуда. А если не оттуда? Если ударят южнее, у второй роты, или вообще в другом месте, где не ждут? Он прошёл ко второй роте, потом к третьей. Везде то же самое: люди готовы, оружие на месте, настроение… настроение странное. Не страх, не бравада — что-то среднее. Ожидание. Все чувствовали, что что-то надвигается, но никто не знал когда и как.

К вечеру вернулся в штабную землянку. Сел за стол, развернул карту. Буг синяя лента. Броды красные крестики. Позиции батальона чёрные квадраты. Всё правильно, всё по уставу, всё как учили. И всё равно мало. Четыреста двенадцать человек против того, что стоит на той стороне.

В дверь постучали.

— Войдите.

Лукьянов. Тетрадь в руке — та самая, куда он записывал наблюдения.

— Товарищ майор. Разрешите доложить.

— Докладывай.

Лукьянов подошёл, положил тетрадь на стол. Открыл на последней странице.

— Они встали.

— Кто встал?

— Немцы. Совсем.

Демьянов посмотрел на записи. Мелкий почерк, ровные строчки, даты, цифры.

«15 июня. Движение: 2 колонны грузовиков на юг, около 40 машин. Танков не видно.»

«16 июня. Движение: 1 колонна на юг, техника под брезентом. Дым от полевых кухонь — 4 точки.»

«17 июня. Движения нет. Дым — 3 точки. На опушке — часовые, смена в 08:00 и 20:00.»

«18 июня. Движения нет.»

— Видите? — Лукьянов ткнул пальцем. — Раньше каждый день что-то двигалось. Колонны, грузовики, мотоциклы. А теперь ничего. Два дня подряд ничего. Стоят и смотрят.

— Откуда знаешь, что смотрят?

— Сегодня утром ходил на холм, к наблюдательному посту. Взял бинокль, смотрел на ту сторону. У них на опушке тоже пост. И там тоже смотрят в бинокль. На нас.