Леонид: Испания 2 (СИ) - Коллингвуд Виктор

Лида улыбнулась, но тут из-под капота донеслось крепкое ругательство. Электрик обнаружил ещё один контакт, посаженный прямо на окрашенный металл.

— Похоже, начинать придётся всё-таки с проводов, — заметила она.

Работа по доэкранировке самолета заняла почти два часа. Сняли часть проводов, заменили оплётку, зачистили контакты, разнесли силовую и радиопроводку. Поставили другой фильтр, заново закрепили станцию, проверили антенный ввод.

Затем Серов снова запустил мотор. Вскоре выяснилось: треск остался, но стал заметно слабее. На двух тысячах оборотов голос летчика был уже разборчив, на трех тысячах помехи усилились, однако не забивали передачу полностью.

Яковлев впервые за утро улыбнулся.

— Значит, нашли.

— Пока нет, — сказала Лида. — Мы нашли только одно.

Она потребовала прогнать всё снова: работа генератора под нагрузкой, передача на разных оборотах, руление, вибрация, включение бортового оборудования. На одном режиме помеха вдруг изменилась: вместо частого треска появились редкие, резкие щелчки. Потом снова началось шипение, но не вполне связанное с оборотами.

Лида сняла наушники.

— Зажигание мы экранировали. Но в самолёте есть ещё источник.

— Генератор? — предположил инженер.

— Возможно. А может, и нет. Надо проверить все это в полете!

На смешанном И-17 снова заменили фильтры, проверили генератор, переставили другую радиостанцию, ещё раз экранировали зажигание. Разбежавшись, самолет поднялся в воздух.

Помехи уменьшились, но не исчезли.

И тут мне пришла в голову интересная мысль. Когда мы испытывали радиосвязь на первых, цельнометаллических прототипах, жалоб на сильные помехи от летчиков не было. Возможно, конечно, это результат лучше выполненной на опытном самолете экранировки… Но возможно, дело не только в ней!

— Товарищи! Давайте проведем еще один опыт. Поставим эту же радиостанцию на цельнометаллический И-17. У нас ведь есть экземпляр с антенной?

Тот, испытательный самолет вскоре нашелся в ангаре. Его выкатили, поставили рядом на аэродроме оба И-17: старый, опытный, цельнометаллический, и новый, войсковой серии, переделанный под смешанную конструкцию.

Издали оба самолёта казались почти одинаковыми.

— Условия опыта одни и те же, — сказал я. — Станцию не менять, гарнитуру не менять. Серова — тоже не менять.

— Меня — особенно, — отозвался Анатолий. — Мне это треск — как музыка сфер!

Лида проверила журнал.

— Одна контрольная станция на земле. Один маршрут. Одинаковая высота. Режимы мотора фиксируем по времени. Сначала запускаем цельнометаллическую модель.

Радиостанцию поставили на старый самолёт. Электрики ещё раз проверили контакты, антенну и питание, и Анатолий Серов забрался в кабину.

На земле все замерли в ожидании, наблюдая за тем, как серебристый истребитель взмывает в небо. Удивительно, но голос Серова в динамике был чистым! После запуска появился слабый фон, но прежнего треска не было, и даже на повышенных оборотах речь оставалась разборчивой.

Мы стояли у контрольной станции и слушали его доклады.

— Высота пятьсот. Обороты две тысячи двести. Приём нормальный.

Потом:

— Тысяча метров. Скорость триста двадцать. Слышу хорошо.

На максимальном режиме в голосе появился шум, но слов он не забивал.

— Для серийной станции сойдёт, — сказал радист.

— Пока не хвалите, — ответила Лида. — Переставляем на комбинированный!

Тот же аппарат, те же кабели и гарнитуру перенесли на И-17 смешанной конструкции. Яковлев приказал использовать даже прежние винты крепления, чтобы потом никто не списывал разницу на лишнюю шайбу.

На земле машина тоже вела себя прилично. После доработки системы зажигания сильные помехи исчезли. На средних оборотах голос Серова был почти таким же чистым, как на первом самолёте.

Яковлев заметно успокоился.

— Возможно, в прошлый раз был плохой контакт.

Лида ничего не ответила.

Затем Серов поднял машину в небо. Первые минуты связь держалась.

— Высота четыреста, скорость — двести пятьдесят. Слышу нормально.

Затем в наушниках начались какие-то щелчки, пошло неровное, не похожее на прежний моторный треск шипение.

— Обороты? — спросила Лида.

— Две тысячи триста.

— Уменьшить до двух тысяч.

Обороты упали, но помеха почти не изменилась.

— Дать полный газ.

Двигатель взревел, однако частота помех вслед за ним не выросла.

Инженер-моторист развёл руками:

— Могу одно сказать: это не магнето.

— Пока не торопитесь, — сказала Лида. — Прикажите Серову разогнать машину.

Скорость выросла, шипение стало заметнее. Между словами появились короткие сухие удары, будто в цепь кто-то тыкал оголённым проводом.

— Теперь уберите газ, но скорость держите на снижении.

Серов набрал высоту, потом перевёл самолёт в пологое пике. Обороты упали, но машина продолжала разгоняться.

Треск не исчез.

Наоборот, несколько раз голос Серова пропал почти полностью.

Лида посмотрела на меня.

— От оборотов двигателя помехи не зависят, зато, похоже, есть прямая зависимость от скорости!

— Прикажите погасить скорость! — крикнул Яковлеву.

Он не без труда довел до летчика новый приказ, и самолёт вышел из снижения. Скорость упала, и помехи стали реже.

После посадки Серов выбрался из кабины распаренный и злой.

— Летит хорошо. А вот что с рацией — убейте, не понимаю!

Оба самолёта загнали в ангар и поставили рядом.

— Снова проверим проводку? — спросил Яковлев.

— Теперь не проводку, — ответила Лида. — Сам планер.

Она велела принести омметр, контрольную лампу и длинные провода. Начали с цельнометаллического прототипа.

Моторная рама, капот, фюзеляж, крыло, хвостовое оперение — почти везде был надёжный электрический контакт: не идеальный, конечно — краска и соединения давали сопротивление, но в целом машина представляла собой одно проводящее тело.

На смешанном И-17 всё оказалось иначе.

Моторная рама и капот жили сами по себе. Металлические консоли крыла отделялись от них деревянными участками. Хвостовое оперение сидело на деревянном хвосте. Через одни шарниры контакт проходил, через другие — нет. Где-то мешала краска, где-то смазка, где-то соединение появлялось только при определённом положении руля.

Лида приложила щуп к консоли, второй — к моторной раме.

Стрелка почти не шевельнулась.

— Связи нет.

Перешла к оперению.

— Здесь тоже.

— Корпус радиостанции на что заземлён? — спросил я.

Электрик показал ближайший металлический узел.

— На раму центроплана.

— А с остальным самолётом она соединена? Я имею в виду, электрическим проводиком?

Он проверил и помрачнел.

— Напрямую — нет, контакт ненадёжный.

Получалось любопытная шутка. На силовом чертеже это была одна машина, но с точки зрения электромагнитных полей это было несколько отдельных кусков металла, разделённых деревом, лаком, и краской.

Тут я припомнил школьную линейку, натёртую шерстью, искру от дверной ручки и сухой треск в старом радиоприёмнике.А ведь я уже сталкивался с этой проблемой, когда занимался БПЛА!

Но теперь надо было легитимировать это знание в глазах остальных.

— Лида, воздушный поток ведь может заряжать обшивку?

Она посмотрела на металлическую консоль.

— Запросто! Трение о воздух, пыль, мелкие капли влаги приводит к появлению статического электричества.

— Так вот в чем дело! На цельнометаллическом самолёте заряд распределяется по всему корпусу и стекает более равномерно. А здесь каждая металлическая часть копит своё. Потом заряд находит случайный путь — через шарнир, тягу, трос, влажный участок, плохой контакт… и проскакивает импульсом.

Лида буквально просияла улыбкой.

— Именно! Для радиоприёмника такой импульс — треск сразу по широкому диапазону! Нашли! Молодец, Лёня!

Яковлев нахмурился.

— Вернуться к цельнометаллическому планеру мы сейчас не можем. Вы сами знаете решение товарища Сталина. Алюминия на серию нет.