"Чайки" генерала Копца (СИ) - Берг Александр Анатольевич

— На аэродром.

Дежурный передал команду. Снаружи почти сразу взревели моторы. Пара «Чаек» уже стояла подготовленной, пилоты находились рядом, поэтому чудес не произошло: они просто сделали то, что многократно отрабатывали. Первый самолёт начал разбег, за ним второй.

— Взлёт.

Копец остановил секундомер и записал результат.

— Лучше.

Начальник связи заглянул через плечо:

— Намного.

— Всё равно долго.

— Иван Иванович, если ещё сокращать, пилотов придётся прямо в кабинах держать.

— В боевой готовности и будем.

— Постоянно?

— Не постоянно. Дежурные пары. Остальные по степени готовности. Главное, чтобы никто двадцать минут не искал лётчика, потом ещё десять — механика, а после выяснял, кто должен дать разрешение на взлёт.

На карте появилась новая отметка.

— Третий пост видит.

— Хорошо. Передавайте курс.

Через несколько минут из динамика послышались голоса.

— Огород, я Огурец-один. Вижу кабачок.

Начальник связи невольно улыбнулся.

— Огурец-один, я Огород. Кабачок один?

— Один. Высоко растёт.

— Принял. Помидоры пошли налево.

Копец покосился на радиста. Тот сидел с совершенно невозмутимым лицом.

— Огурец-один, помидоры вижу. Морковь сидит в земле?

— Морковь сидит в земле. Картошку не копать.

— Понял. Иду портить кабачок.

В соседней комнате что-то упало. Копец повернул голову. Через несколько секунд в дверях появился молодой лейтенант из соседней части, приехавший за документами. Лицо у него было совершенно ошарашенное.

— Товарищ генерал…

— Что?

Лейтенант посмотрел на радиостанцию.

— Ничего.

— Говорите.

Тот явно не знал, как сформулировать вопрос так, чтобы не получить неприятностей.

— У вас огурцы кабачок портят.

Радист отвернулся, а Копец совершенно серьёзно ответил:

— Работа у них такая.

Лейтенант моргнул. Из динамика немедленно донеслось:

— Огород, я Огурец-два. Кабачок пошёл вниз. Помидоры справа.

— Огурец-два, понял. Морковь не трогать.

Лейтенант перевёл взгляд на начальника связи.

— А морковь?

— В земле, — невозмутимо ответил тот.

Радист изо всех сил смотрел на шкалу приёмника.

— Понятно, — сказал лейтенант.

Судя по его лицу, понятно ему не было ничего, но эфир ещё не закончил издеваться над его здравым смыслом.

— Огород, кабачок к репе повернул.

— Огурец-один, репу не трогать. Свёкла идёт снизу.

— Свёклу вижу. Кабачок между нами.

Лейтенант медленно повернулся к Копецу.

— Товарищ генерал, разрешите идти?

— Идите.

Тот сделал два шага.

— Огород, я Огурец-два. Кабачку морду набили.

— Огурец-два, понял. Огурцам домой.

Лейтенант остановился, словно собирался что-то сказать, передумал и вышел. Дверь закрылась. В комнате несколько секунд стояла тишина, после чего начальник связи не выдержал первым. За ним засмеялся радист, потом остальные. Копец тоже улыбнулся.

— Всё, хватит. Работайте.

— Иван Иванович, — вытирая глаза, спросил начальник связи, — вы представляете, что он сейчас у себя расскажет?

— Представляю. К вечеру весь аэродром будет знать, что у нас радисты сошли с ума.

— А завтра весь округ.

— Тем лучше.

Снаружи снова зазвучали моторы. Дежурная пара возвращалась. На разборе лётчики сидели уже без улыбок, хотя при слове «кабачок» у нескольких человек подозрительно дёргались губы. Копец провёл указкой по карте.

— Теперь переводим с сельскохозяйственного на русский. «Огурцы»?

— Дежурная пара.

— «Кабачок»?

— Самолёт противника.

— «Помидоры пошли налево»?

— Вторая пара направлена в левый сектор перехвата.

— «Морковь сидит в земле»?

— Резерв остаётся на аэродроме.

— «Картошку не копать»?

— Резерв не поднимать.

— «Репа»?

— Контрольная точка.

— «Свёкла»?

— Вторая группа перехвата.

— Хорошо. Зачем всё это?

Один из командиров ответил:

— Чтобы противник не понимал радиообмен.

— Не совсем. Если будем месяцами говорить одно и то же, понимать начнёт. Немцы не идиоты, радиоперехват у них есть, сопоставлять сообщения с происходящим они умеют. Задача системы — выиграть время и не передавать открытым текстом то, что можно заменить одним коротким словом.

Начальник связи добавил:

— Таблица составляется шифровальной службой. В мирное время постоянно менять её не будем, иначе сами запутаемся. После начала боевых действий — новая таблица каждую неделю. При подозрении на компрометацию — немедленно.

— Причём огород остаётся огородом, — сказал Копец. — Никаких сегодня овощей, завтра сапог, послезавтра зверинца. Меняются значения. Сегодня огурец — истребитель, а после смены таблицы огурец может означать бомбардировщик. Кабачок станет аэродромом, морковь — противником, помидор — ещё чем-нибудь. Тот, кто неделю слушал нас и радостно расшифровал половину переговоров, получит знакомые слова с другим смыслом.

Кто-то спросил:

— А почему именно овощи?

Копец пожал плечами:

— А чем вам овощи не нравятся?

— Нравятся.

— Вот и прекрасно.

С заднего ряда донеслось:

— Особенно кабачки.

Лётчики засмеялись.

— Кабачкам смеяться будете, когда собьёте. А сейчас смотрим сюда.

Указка снова легла на карту.

— Главная ошибка сегодня. Первая пара увидела цель здесь. Вторая уже шла слева. Что сделал Огурец-один?

— Начал сближение.

— Зачем?

Лётчик поднялся:

— Мог перехватить раньше.

— А если это не одиночный разведчик, а приманка?

— Тогда…

— Вот именно. Вы получили информацию только об одном самолёте. Это не означает, что других нет. Война накажет за привычку считать, что видишь всё поле целиком.

Он дал лётчику сесть.

— И ещё. Радио не предназначено для литературного творчества. Чем меньше слов, тем лучше. Если одной фразой можно передать ситуацию, не надо рассказывать биографию кабачка.

Снова засмеялись.

— Это относится и к огурцам.

Пилотаж отрабатывали отдельно. Копец давно перестал пытаться сделать из каждого лётчика воздушного акробата. Некоторые вещи были доступны только очень хорошим пилотам, и требовать их от всех означало получить разбитые самолёты и погибших людей ещё до войны. Зато несколько приёмов можно было довести до уровня рефлекса. Главным преимуществом «Чайки» оставалась манёвренность. Главным недостатком — скорость. Следовательно, пытаться вести бой так, как будто И-153 способен на равных состязаться с Bf 109 в разгоне, наборе высоты и вертикальном манёвре, было самоубийством.

Для учебных боёв выделили несколько более скоростных машин. Их задача была простой: действовать так, как должен действовать противник, имеющий преимущество в скорости. Не ввязываться в горизонтальную карусель, атаковать с превышения, после прохода уходить вверх и снова набирать положение для атаки. Первые бои получились неприятными. «Чайки» привычно пытались тянуться вслед за уходящим противником, теряли скорость и через несколько секунд сами оказывались под повторным ударом. После посадки Копец собрал лётчиков прямо возле самолётов.

— Ещё раз. Что вы делаете, когда немец прошёл сверху и ушёл вверх?

— Не тянемся за ним.

— Почему?

— Потеряем скорость, а он развернётся и ударит сверху.

— Значит?

— Остаёмся внизу, держим пару, заставляем его снова спускаться.

— Вот теперь правильно. Вам хочется догнать его. Забудьте. Не догоните. Он быстрее. Если противник даёт вам возможность крутиться с ним на горизонтали — прекрасно, пользуйтесь подарком. Если не даёт, не пытайтесь заставить «Чайку» стать «Мессершмиттом».

На малой высоте ситуация менялась. Быстрый и тяжёлый противник не мог бесконечно использовать вертикаль, не рискуя встретиться с землёй. «Чайка» позволяла резко менять направление, срывать прицеливание скольжением, выполнять быстрые перекладки и буквально выворачиваться из-под атаки там, где более скоростной самолёт уже не успевал повторить манёвр. Копец поднял в воздух две пары. Первую атаку скоростная машина провела сверху. Ведущий «Чаек» заметил её заранее и вместо привычного разворота навстречу резко отвернул, одновременно предупреждая ведомого. Атакующий проскочил мимо, не успев удержать цель в прицеле. Именно этого и требовалось добиться. Но вместо попытки преследовать его ведущий остался внизу.