Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 4 (СИ) - Тарасов Ник

Мы вышли к домне. Здесь было тише, только гудело пламя внутри печи. Архип, заметив меня, степенно кивнул, вытирая руки ветошью, но подходить не стал — понимал, что барин не с ревизией, а с гостьей.

Анна задрала голову, глядя на вершину печи, где сквозь клубы пара и дыма проглядывали тонкие шпили. Их было несколько — высокие мачты, расставленные по периметру лагеря и на самых высоких точках крыш. Тонкие провода, едва заметные на фоне серого неба, тянулись от них куда-то в сторону моей конторы.

— А это что? — она указала пальцем на ближайшую мачту. — Вон те шесты с проволокой. Это часть подъемного механизма? Или для сушки?

Я напрягся. Мой главный секрет. Моя радиосеть, мое преимущество, которого нет ни у Императора, ни у английской королевы. Сказать правду? Сейчас, здесь, посреди двора, где у каждого бревна могут быть уши? Нет. Слишком рано. Слишком опасно для нее самой. Знание умножает скорбь, а знание государственной тайны умножает шансы на каземат.

— Громоотводы, — соврал я, не моргнув глазом. — Бенджамин Франклин, слышала о таком? Здесь частые грозы, а у нас пороховые склады, уголь, сухая древесина. Одной молнии хватит, чтобы все наши труды превратились в пепел.

Она прищурилась, разглядывая странную конструкцию наверху мачты — «метёлки» антенн.

— Странная форма для громоотвода, — заметила она проницательно. — Обычно делают просто шпиль. А тут… словно паутина.

— Для увеличения площади захвата разряда, — нашелся я, используя псевдонаучный бред, который звучал вполне убедительно для девятнадцатого века. — Рассеивает статику. Новая теория.

Анна кивнула, принимая объяснение. К счастью, электричество для нее было пока еще областью туманной, в отличие от механики.

Мы двинулись дальше, в сторону жилых бараков, но я свернул на тропинку, ведущую к небольшому утесу над рекой. Оттуда открывался вид на весь прииск, и там было относительно тихо.

Ветер здесь был пронзительным, но вид того стоил. Река, уже начинающая покрываться ледяной коркой у берегов, несла свои свинцовые воды вниз, крутя колеса водяных мельниц. Дым из труб смешивался с туманом.

Мы остановились у края обрыва. Я видел, как она зябко поежилась, закутываясь плотнее в мой тулуп.

— Ну как? — спросил я, глядя на нее. — Не слишком страшно? Это не Невский проспект и не набережная Исети. Удобства тут… скажем прямо, спартанские.

— Это… — она запнулась, подбирая слово. — Это настоящее.

Анна повернулась ко мне, спиной к ветру. Он трепал выбившиеся из прически локоны, бросая их ей в лицо. Она убрала прядь за ухо движением, полным какой-то трогательной беззащитности, контрастирующей с жестким пейзажем вокруг.

— Андрей, — тихо произнесла она.

— Да?

— Я хочу спросить… пока мы одни.

В ее голосе появилась неуверенность, которой не было, когда она говорила о котлах и давлении.

— Спрашивай.

— Зачем я тебе здесь? — она подняла на меня глаза, и в них плескался тот же свинцовый цвет, что и в реке внизу. — Нет, не отвечай сразу. Посмотри вокруг. Тайга. Глушь. Ты живешь как на пороховой бочке. Вокруг тебя мужчины, грубые, сильные, рискующие жизнью каждый день.

Она сделала шаг ко мне, но тут же остановилась, словно наткнувшись на невидимую стену.

— А я? Я выросла в шелках. Меня учили танцевать мазурку и различать сорта чая. Я знаю французский лучше, чем русский матерный, на котором, кажется, здесь и разговаривают. Зачем я тебе? Обузой? Лишним ртом в блокаду? Почему ты просто не оставил меня там, в городе? Ведь проще было найти мне… безопасное место.

Я молчал, глядя на нее. Проще? Да, черт возьми, проще. Логичнее. Рациональнее. Любой здравомыслящий человек на моем месте так бы и сделал. Спрятал бы в монастыре, отправил к дальним родственникам.

— А ты сама? — спросил я вместо ответа, делая тоже шаг к ней. Теперь между нами оставалось всего полшага. — Почему ты пошла? Почему села в эту пролетку, зная, что едешь в никуда? Там, у Демидова, был ад, да. Но это был сытый, теплый, золотой ад. А здесь… здесь может быть голодно и холодно. Здесь нет общества. Здесь нет балов. Здесь, Анна, даже зеркала нормального нет, чтобы поправить шляпку.

Ветер рванул полы тулупа, пытаясь распахнуть их, но она удержала мех.

Она задумалась. Надолго. Смотрела куда-то поверх моего плеча, на дымящую трубу домны, на свинцовое небо, на тайгу, уходящую за горизонт. Ее брови чуть сдвинулись, и на лбу пролегла тонкая морщинка — след внутренней работы, тяжелой, как труд в шахте.

— Потому что с тобой… — начала она медленно, взвешивая каждое слово, словно золотой песок на весах, — … с тобой я чувствую себя живой. Там, в городе, все расписано на годы вперед. Рождение, замужество, дети, старость, смерть. Все по линейке. Скучно. Пресно. А ты…

Она перевела взгляд на меня.

— Ты не такой, как они. Ты говоришь странные вещи. Ты делаешь невозможное. Так все говорят. Ты строишь машины из хлама и заставляешь их работать. Ты заставляешь людей верить в себя. И… — голос ее дрогнул, упал до шепота, который едва не унес ветер. — Мне с тобой интересно. Так интересно, что страшно. И ты мне симпатичен.

Она глубоко вздохнула, словно перед прыжком в холодную воду.

— До дрожи в коленях, Андрей.

Последнюю фразу она прошептала, опустив глаза, словно признавалась в преступлении. Она сказала это больше себе, чем мне, но я услышал. Ветер донес до меня эти слова, и они ударили сильнее, чем любой паровой молот.

Вокруг никого не было. Только мы, ветер и гул завода внизу. Игнат и охрана тактично отстали у подножия холма.

Я шагнул вперед, окончательно стирая дистанцию.

— Аня… — выдохнул я.

Я обнял ее. Не вежливо, не по этикету, а крепко, как обнимают человека, которого только что вытащили из горящего дома. Мои руки легли ей на спину поверх грубого тулупа, прижимая к себе.

Она вздрогнула, но не отстранилась. Наоборот. Она прильнула ко мне всем телом, уткнулась лицом мне в грудь, прячась от ветра, от мира, от своего прошлого. Я почувствовал, как ее руки несмело обхватили меня, сжимая сукно моего сюртука.

Мы стояли так, наверное, целую вечность. Я чувствовал, как дрожь, о которой она говорила, передается мне. Или это дрожала земля от работы машин? Нет, это было другое. Это была химия, посильнее любой металлургии.

Глава 16

Прибытие на «Лисий хвост» вышло будничным в своей суете, но торжественным по внутренней сути. Лошади, отфыркиваясь, втянули пролетку на последний подъем. Лагерь встретил нас не парадным строем, как Князя, а привычным рабочим гулом. Дым из труб стелился низко, смешиваясь с ранними сумерками, в воздухе пахло углем и тем особым, резким запахом мокрой хвои, который бывает только на Урале поздней осенью.

Анна сжала мою руку. Я чувствовал, как она напряжена. Для неё это был шаг в неизвестность, прыжок из золоченой клетки прямо в медвежью берлогу.

— Не бойся, — шепнул я. — Здесь не кусаются. По крайней мере, свои.

Мы подкатили к главному срубу — моей резиденции, конторе и общежитию в одном лице. На крыльцо выскочил Степан. Завидев меня, он расплылся в улыбке, но когда я помог выбраться из экипажа барышне в дорогой, хоть и запыленной одежде, улыбка управляющего сползла, сменившись выражением священного ужаса. Он узнал её.

— Андрей Петрович… — просипел он, теребя пуговицу на жилетке. — Это же… Это же…

— Анна Сергеевна Демидова, — представил я её громко, отсекая все вопросы. — С сегодняшнего дня — наш главный инженер-консультант и моя правая рука по научной части. Прошу любить и жаловать.

Степан так и застыл с открытым ртом. Его чиновничий мозг, привыкший к табели о рангах, дал сбой. Демидова. На прииске. В роли работника. Это не укладывалось ни в какие параграфы.

— Рот закрой, Степан Ильич, — усмехнулся я, проходя мимо него. — Муха залетит. Распорядись насчет ужина. И позови Марфу.

Внутри было тепло и пахло квашеной капустой. Марфа возилась у печи в общей горнице. Увидев нас, она вытерла руки о передник и подошла, щурясь подслеповатыми глазами. В отличие от Степана, её фамилия гостьи волновала мало. Она видела другое.