Наставникъ 2 (СИ) - Старый Денис

Сам знал, что студенты, если попадали на археологическую практику, то возвращались с неё уже с реальными знаниями, несмотря на то, что на первом курсе уже все эти периоды, которые летом отправлялись раскапывать, проходили. Ибо сказанное на раскопе вбивается в подкорку головного мозга и оттуда уже никак не вылезет. А сколько археологи фантазируют, сколько они придумывают небылиц, стараясь определить важность того или иного артефакта… Так что археология — это романтика, своего рода сказка, рассказанная научными терминами.

Я послал надзирателя Кузьмича, на мой взгляд, наиболее адекватного из всех тех, кто работал в гимназии, чтобы он сходил к Насте и узнал, как там обстоят дела. А может быть, и проводил бы её вместе с сыном к месту наших раскопок, тем более, что рядышком раскинулся парк, где можно погулять.

И ещё, может, часа полтора, потом я освобожусь и хотел бы провести весь остаток дня не в пансионе, воняющем угарным газом, а на воздухе, с любимой женщиной и с ребёнком, который также, судя по всему, становится для меня любимым.

И этот факт я бы уже не объяснял бесом в ребро. Здесь что-то иное. То, чему сопротивляться я не имею никакого желания.

— Ваше благородие, — обратился ко мне Кузьмич, который подозрительно быстро вернулся.

— Ребята, продолжайте, только постарайтесь сильно не вымазаться. Помните, что чистота ученика — это чистота не только его одежды, но и помыслов его чистых, — сказал я.

Слова это были не мои, это так наш батюшка боролся за гигиену. Что меня, кстати, весьма порадовало. Действительно, церковь могла бы брать на себя намного больше обязанностей, в том числе и распространять важные вещи, такие как гигиена и санитария.

— Говори! — потребовал я, когда мы отошли немного в сторону.

Уже, судя по тому, какое выражение лица было у Кузьмича, я заключил, что не всё ладно.

— Стало быть, барышня сказала, что не желает более вас видеть. И кабы вы забыли дорогу к ней. А ещё…

— Не томи, Кузьмич! — потребовал я.

— Заплаканные они были, а у барышни так на лбу и рассечение. Не такое, как бывает саблей, а как теранёшься али ударишься об угол, — сообщил пожилой надзиратель.

— Господин Шнайдер! — уже кричал я, быстрыми шагами приближаясь к своему коллеге.

— Я не думал никогда, что это столь увлекательно. Вы, определённо… А, я же интриговал против вас. И то, как вы рассказываете, несомненно, любопытство учеников наших возбуждаете, — прежде чем я дошёл и озвучил свою просьбу, расплылся в комплиментах тот, кого я ещё недавно считал чуть ли не своим врагом.

— Сильно выручите. Прошу вас, — говорил я.

— Да, конечно, я заведу детей обратно. И все, как вы изволите называть, артефакты будут в целости и сохранности, — поспешил заверить меня Шнайдер. — И я совсем запамятовал вам сказать, что сегодня, в связи с произошедшим, всё же не будет собрания. Как-то это нелепо — собираться и веселиться, когда такое произошло.

Вот и хорошо. А то я уже сам подумал над тем, что может не получиться прийти на собрание этого преподавательского учительского клуба. Не могла Настя в такой форме, да ещё и через постороннего человека, сообщать мне о разрыве.

Тем более, что, по всей видимости, не сама моя любимая женщина ударилась.

И, уходя немного в сторону быстрым шагом, прикрывшись сенью пока ещё зелёных деревьев, я ускорился, переходя на бег.

Уже скоро я был у двери той самой комнатушки, где пока ещё проживает Настя и её семья. Вот только при беге мне сильно мешали те деньги, которые я взял с собой и по большей части думал передать Насте.

Уж на новое жилище, чтобы снять, может, не купить пока дом, хотя и это возможно, если хозяин смог бы согласиться на что-то вроде рассрочки.

Постучал. Никто не открывает. Был более настойчив.

— Уходите, кто бы вы ни были! — истеричным голосом закричала моя вероятная тёща.

— Откройте, это я, — сказал я, будучи ещё уверенным, что прямо сейчас дверь откроется.

— Уходите и не приходите сюда больше! — с нарастающей истерикой кричала за дверьми матушка моей невесты.

Я сильно ударил в дверь. Что-то хрустнуло, правда, старое деревянное полотно всё ещё разделяло меня от того, чтобы увидеть, что же происходит внутри.

— Не ломайте дверь, Дьячков! — потребовала Елизавета Леонтьевна.

— Откройте — и не буду ломать. Если не откроете, будьте уверены, что сломаю, — потребовал я.

Прошло немного времени, и дверь всё-таки открыли.

Я тут же глазами нашёл Анастасию. Она сидела рядом с сыном в углу комнаты, отворачивалась, не смея смотреть в мою сторону.

— А теперь по порядку: что произошло! — потребовал я.

— Ты не понимаешь, они тебя убьют! — выкрикнула Настя.

— Я сам решу, что мне понимать, а что нет. Что произошло? — я был резким и, возможно, даже жёстким.

— Хотите помочь? — спросила за моей спиной Елизавета Леонтьевна.

— Да, сейчас и впредь намерен помогать. Вы под моей защитой, никто не смеет доводить вас до слёз, — решительно сказал я.

— Если хотите помочь, то верните Алексея. Он побежал к госпоже Кольберг, и как бы чего дурного не случилось. Убить её обещал, — впадая в истерику, рыдая и падая на колени, сказала Елизавета Леонтьевна.

— Я вернусь! — сказал я.

Тут же быстро выложил почти все деньги, уже потому, что они мешали мне бегать. А потом стартанул так, как не каждому спортсмену дано.

Где находится дом Кольберг, прекрасно знал. И был почти уверен, что мальчишке не удастся ничего сделать, потому как нельзя недооценивать вдову, которая поставит на уши всех, но защитит своего сына. И она должна прекрасно понимать, что я могу выйти на тропу войны. Кольберг слаба в своей безответственной любви к сыну, но не дура.

— Парня видели? — подбежал я к воротам в доходный дом баронессы.

Ну а что еще делать и говорить, если осмотр местности не привел ни к чему? Оставалось только спросить напрямую. Ну люди же вокруг, за спрос не должны дать в нос. Наверное.

Трое охранников насупились, смотрели на меня исподлобья, один высунул пистолет и направил в мою сторону. Агрессивные такие… Но хорошо, что хоть уважают, ведь боятся же.

— Не смей сюда подходить. Велено стрелять в тебя. Возьму грех на душу, как есть возьму грех, уходи! — мужик, который направлял на меня ствол пистолета, дрожал.

Он явно не убийца, но был в таком состоянии, когда палец может дёрнуться и спустить крючок. Но страха у меня не было. Я лишь следил за тем, как ведёт себя тот самый палец, который может запустить механизм для отправки пули в мою сторону. Предполагал, что, если это произойдёт…

Палец мужика начал движение. Я тут же смещаюсь вправо, он доводит руку в ту сторону, где я, но тут же резко ухожу влево. Спусковой крючок заставил дёрнуться курок, и он уже опустился, чтобы воспламенить порох. Я, всё ещё смещаясь, ухожу чуть левее.

— Бах! — звучит выстрел в полутора метрах от меня.

Тут же сокращаю дистанцию и пробиваю прямым в нос мужика, который всё-таки отважился стрелять в меня. Я действовал, но и боялся, страх стал причиной, что в одном ударе я смог сконцентрировать столько силы, что дюжий мужик свалился на мощёную дорогу и ещё ударился головой. Вот только не боятся или трупы, или люди с психическими отклонениями.

Замечаю у лежащего мужика второй пистолет за поясом. Выдёргиваю его и направляю в других мужиков.

— Я смертоубийства не желаю. Пришел с вопросом. Мальчонку видели? — рычу я.

— Пистоль опусти! — слышу за спиной у себя уверенный мужской голос.

Резко разворачиваюсь, смещаясь вправо. Но спусковой крючок не выжимаю. Смотрю на этого мужика. Он на меня. Спокойно, рассудительно.

Есть в этом мужике какая-то сила. Смотришь на своего противника и понимаешь, что тот не слабый, что сильный духом и что, может быть, и лучше договариваться, ибо такого не запугаешь. А тут нужно сразу стрелять, или стрелять будут в тебя.

Но убью кого-нибудь — сяду. Да нет, не сяду, а повесят меня на ближайшем суку. А мои враги, Самойлов в обнимочку с Кольберг, будут смеяться над дурачком, который так подставился. Представил эту парочку обнимающимися… Мда… Не для слабонервных.