Ювелиръ. 1810. Отряд (СИ) - Гросов Виктор

Перехватив мой изучающий взгляд, старик сипло кашлянул:

— Прошу любить и жаловать, Григорий Пантелеич. Мирон Черепанов с дядькой своим, Алексеем. Прибыли с Выйского завода.

У меня аж дыхание перехватило.

Ах ты ж старый лис! Как-то вскользь я обмолвился о феноменальной уральской породе технарей Черепановых, способных со временем перевернуть промышленность. Бросил фразу и благополучно выкинул из головы в суете. Зато Иван Петрович не забыл. Списался, вытянул в Тверь, выбил место. Ефим отрядил сына в компании надежной родни прямиком под крыло знаменитого изобретателя.

Так в тверской грязи материализовался будущий создатель первого русского паровоза — пока еще просто сообразительный парень с мозолистыми руками. История в очередной раз взломала дверь с ноги, ворвавшись в наше суровое настоящее прямиком через груду искореженного железа.

— Ваша работа? — я медленно обошел коляску, опираясь на трость.

Парень ответил после почтительной паузы, коротко стрельнув глазами в сторону Кулибина:

— Задумка всецело Ивана Петровича. Мы с дядькой чисто по дереву сработали.

Отличный ответ. Без бахвальства, строго по делу. Наш человек.

Постучав набалдашником трости по боковой стойке, я оценил геометрию самоделки.

— Толковая вещь. Однако подножка просится пошире, да и колесную базу стоит раздвинуть. Иначе при переезде через порог конструкция клюнет носом.

Мирон подался вперед, загораясь:

— Истинно так! Времени в обрез было, спешили.

— Времени у нас у всех кот наплакал, — проворчал Кулибин. — Валяться колодой в постели я категорически отказываюсь.

До сего момента Екатерина хранила молчание, внимательно изучая пациента.

— Я смотрю, Иван Петрович, без самобеглых колясок ваше существование теряет всякий смысл, — процедила она.

Атмосфера во дворе мгновенно разрядилась. Народ прыснул нервной радостью. Мужики прятали усмешки в бороды, кто-то тактично раскашлялся, позади меня подозрительно хрюкнула Аннушка. Кулибин воззрился на великую княжну с абсолютно детским изумлением застуканного на месте преступления шкодника, разом растеряв весь свой авторитет.

— Ваше высочество, — просипел изобретатель, — при отказе ног приходится изобретать колеса.

— Продолжайте в том же духе, — парировала она. — Главное, избавьте доктора от необходимости проектировать вам удобный гроб.

Стоявший поодаль Беверлей скорчил физиономию великомученика и возвел очи горе.

— Мои предписания стремительно теряют всякую ценность, — констатировал Фома Фомич.

Ну что ж, настало время брать управление в свои руки. Взобравшись на крепкий ящик, я повысил голос, перекрывая шум:

— Внимание! Прежний балаган окончен. Покатушки на русское «авось» отменяются категорически. Впредь испытываем каждый узел на месте до полного изнеможения металла. Во время испытаний командир один — механик-водитель. Будь на пассажирском сиденье хоть губернатор, хоть сам архиерей. Дилетантам к рычагам не прикасаться. Заметил дефект и промолчал — приравниваешься к предателю, ломающему казенное имущество кувалдой.

Чумазый подмастерье звонко выкрикнул из задних рядов:

— А ежели сама высокая особа прикажет гнать?

Я набирал в грудь воздух для ответа, но Екатерина опередила:

— В таком случае высокая особа замолчит и будет выполнять команды кучера.

Фраза пришлась всем по душе. Отношение толпы к княжне переломилось в ту же секунду.

Процессия переместилась под навес к искореженному прототипу. Кресло с Кулибиным подкатили предельно бережно, оберегая грудь от малейшей тряски. Сохранять вертикальное положение давалось старику ценой колоссальных усилий. Короткие рваные вдохи, долгие паузы после каждой фразы, намертво зажмуренные веки при накатах боли. Беверлей сверлил нашу компанию взглядом, явно прикидывая, где раздобыть дрын поувесистее. Спасал только тот очевидный факт, что целебный эффект от инженерных споров слишком хорошо действовал на старика.

К вечеру Кулибин уже еле сдерживал себя, чтобы не вскочить с кресла и самому руками поработать. Вот и отлично, теперь-то можно его прятать от всей этой работы и разрешить ее только при полном выздоровлении. Я аж вздохнул свободнее. Кажется, удалось спасти старика. Теперь дело за Беверлеем.

Глава 16

Комнату в этот раз отвели получше. Помещение, впрочем, годилось скорее для краткой остановки, чем для жизни: все в нем было крепкое и тяжелое, рассчитанное на чин и удобство, не на уют. Широкая кровать, массивный стол у окна, кресло с высокой спинкой и медный таз на резной подставке. Чисто. Тепло. И абсолютно чужое.

Едва дверь за спиной закрылась, навалилось осознание того, до какой степени меня вымотал этот день. Собственная голова, как назло, отказывалась отключаться. С таким багажом человеку впору выдавать второй позвоночник казенным порядком.

Опустившись на край кровати, я отставил трость — саламандра на набалдашнике тускло блеснула в полумраке. Стянув сапоги, минуту просто смотрел в пол. В коридоре кто-то прошел мягко, почти неслышно. За окном то ли ветер тронул ставню, то ли колесо прокатили по двору. Дворцовая тишина лишена домашнего спокойствия; в ней всегда чудится чье-то незримое присутствие.

Короткое умывание ледяной водой немного взбодрило, но стоило собраться прилечь, как в дверь деликатно постучали.

— Войдите.

Аннушка внесла поднос. В ее движениях уже не было суеты. Верный признак: когда слуги начинают двигаться ровнее, жизнь, какой бы паршивой она ни была, возвращается в колею.

— Вам велено поесть, Григорий Пантелеич, — сообщила она, расставляя миски.

— Кем именно?

— Всеми, кому до вас есть дело, — ответила девушка и тут же смутилась собственной дерзости.

— Стало быть, круг широкий, — я невольно хмыкнул.

На столе ждал ужин, подобающий нынешнему времени, а не будущим трактирам, торгующим театральной версией «русской старины». Густые щи с мощным мясным духом и печным запахом, который не имитирует ни одна модная кухня. Основательно порубленное мясо, каша с маслом, ржаной хлеб. Рядом — соленые огурцы, грибы и кувшин с кислым квасом.

В моей «первой» жизни русскую кухню начнут препарировать и украшать, превращая в интеллектуальный проект. Здесь же традиция была честнее: не подохнуть с холода, встать утром и дотащить тело до дела. Щи — чтобы держаться. Мясо — чтобы работать. Хрен — чтобы прочистить голову. Вся Россия этих лет походила на этот ужин: грубоватая, неудобная и лишенная салонного лоска.

— Еще что-нибудь нужно? — спросила Аннушка, поправляя салфетку.

Список необходимых вещей вроде нового государственного строя, десяти лет тишины и возможности пристрелить одного корсиканца я решил оставить при себе.

— Нет. Ступай.

Оставшись один, я взялся за ложку. Щи, судя по запаху, казались превосходными — насколько может быть хорош горячий суп для меня в таком уставшем состоянии. Голод, как выяснилось, сидел не в брюхе. Запах еды стал топливом, запустившим процесс, который я слишком долго откладывал.

До этого момента я цеплялся за удобную полуправду. Не за красивую глупость про «спасение России одним махом» — до такой пошлости я не опускался даже в бреду. Если поднажать, успеть связать завод, оптику и дисциплину, то к двенадцатому году войну можно будет встретить с зачатком нового порядка. Звучало разумно, почти благородно. В этом и заключалась ловушка.

Я отложил ложку. Ничего подобного я не успею. Даже если бы с 1807 года я занимался только оружием, за пять лет новую промышленность не поднять. Не переучить армию, не поставить на поток точные стволы и учет. Это задача для целого поколения, а я, при всех своих талантах, не бог индустрии. Я — ювелир, заброшенный в чужой век, и я слишком хорошо знаю цену точности, чтобы верить в чудеса массового производства.

В этот момент шестеренки в голове наконец вошли в зацепление.