Ювелиръ. 1810. Отряд (СИ) - Гросов Виктор

Однако без тяжелой политической кровли всё это останется опасной забавой. Ермолов. Его фигуру нельзя просто «привлечь». Ермолов слишком массивен, слишком привык мерить мир категориями практической пользы. Мне необходимо его признание.

Ему бесполезно продавать идеи — только готовый продукт. Ствол, который не дает осечек. Стрелок, не знающий промаха. Порядок, не знающий сбоев. Если Ермолов сам додумает, как горстка таких людей способна ослепить вражеский штаб, у дела появится шанс выжить. Его авторитет — та крыша, способная защитить Отряд от насмешек и зависти.

Наконец, в мозаике занял свое место Бенкендорф. Любое начинание подобного толка губит длинный язык, а не брак в литье. Лишнее письмо, хвастливый мастеровой или неосторожный слуга. Контрразведка — слово для этого века чужое, но суть его стара как мир. Кто проверит надежность новобранцев? Кто перехватит опасную откровенность офицера? Кто обеспечит невидимость закупок и складов? Бенкендорф для роли этого незримого замка подходит идеально.

Когда Толстой, Давыдов, Ермолов и Бенкендорф заняли свои места в оправе, я позволил себе подойти к самому скверному вопросу.

Бонапарт.

Эту мысль я не решился доверить даже самому себе, оставив ее непроизнесенной. Просто стоял посреди комнаты, глядя на тусклый блеск саламандры. Если у меня получится создать этот механизм, если винтовки выдадут нужные технические характеристики, а люди сохранят холодный рассудок, цель будет только одна.

Полное выжигание пространства вокруг него. Ликвидация каждого, через кого воля корсиканца транслируется в движение его колоссальной военной машины, эдакое ослепление зверя.

Опустившись на стул и накрыв ладонями край стола, я долго изучал остывающий ужин. Вряд ли миски могли подсказать, как быть с Россией или моей дурной привычкой хвататься за всё разом, однако в этом хаосе мыслей внезапно и очень отчетливо проступил образ Бориса.

Его истинная ценность лежала далеко за пределами титулов или богатства. Мальчишка обладал редким человеческим магнетизмом: люди тянулись к нему сами, без приказов или выгоды. Офицеры рядом с ним оживали, умники забывали о напускной важности, а осторожные старики невольно ослабляли галстуки. Обычно такая порода людей растрачивает себя на светскую болтовню и красивые глупости, но в нашем случае этот ресурс мог стать решающим.

Меряя шагами комнату, я осознавал всю серьезность этой догадки. Мне — в отличие от окружающих — было доподлинно известно, во что спустя годы выльется эта молодая злость, этот избыточный ум и тоска по настоящему делу. Люди, которым тесно в рамках старого порядка, не исчезают бесследно; не найдя выхода в труде и ответственности, они неизбежно уходят в кружки, заговоры и, в конечном счете, на Сенатскую площадь. В моей «первой» памяти это называлось громко и почти красиво, здесь же, в тусклом свете свечей, подобная перспектива казалась чудовищным расточительством. Юсуповы не были вроде замешаны в том событии, но здесь им придется «втянуться».

Отряд должен стать способом утилизации этой колоссальной энергии. Вместо бесплодного бунта будет польза. Борис в этой схеме становился точкой стяжения, собирателем тех, кому скучна караульная служба и бессмысленная храбрость строя. Через него можно втянуть в дело людей, чье честолюбие требует настоящего дела.

Вернувшись к столу, я почувствовал себя мастером, перед которым наконец выложили на бархат все элементы будущего изделия и требовалось проверять совместимость и прочность каждого крепления.

Кулибин оставался корнем, дающим делу имя и право на существование. Мирон — его логическим продолжением, молодой силой, способной вывезти то, что уже не под силу старику. Беверлей олицетворял целое направление: выживание и возвращение людей в строй, что само по себе ценнее десятка речей о мужестве. Варвара обеспечивала невидимую работу — деньги, учет и прикрытие, без которых любой проект превращается в пьяный прожект. Даже Прошка был незаменим: такие верные, молчаливые ученики со временем становятся людьми абсолютного доверия.

Толстой воплощал школу выживания и грубую правду боя, Давыдов — динамику удара и охоту в живом теле войны. Ермолов же оставался той вершиной, до которой Отряду предстояло дорасти; его признание станет тяжелой крышей, способной защитить нас от любой канцелярской атаки. Бенкендорф обеспечивал тень и молчание, отсекая лишние глаза и утечки информации. И, наконец, Борис — магнит, удерживающий дворянскую энергию в рамках созидательного ремесла.

А Екатерина? Может и ей найти место в этом «украшении»? Не знаю, все слишком зыбко.

А вот собственная роль в этой конструкции виделась мне довольно легко. Я ювелир. Моя сила в том, чтобы видеть посадку целого: понимать, где добавить лапку в оправе, где облегчить металл, а где вовремя убрать руку, позволяя свету лечь правильно. Моя задача — оправить Россию в одном узком, страшном месте, не дав главному камню вывалиться в грязь.

Взгляд упал на стол, и я едва не выругался. Щи затянулись серой пленкой, мясо подернулось жирком, а каша окончательно закаменела. Мне стало по-настоящему неловко. Пока я решал «как быть?», вполне конкретная Аннушка тащила сюда этот поднос, стараясь угодить. Хорош мастер, рассуждающий о ценности труда, но игнорирующий усилия самого близкого человека.

В дверь тихо постучали.

Аннушка осторожно заглянула, она покорно вздохнула.

— Уносить? — спросила она.

— Погоди, — я взял ложку. — Не зря же ты всё это несла.

Девушка изумленно смотрела на меня. Я заставил себя съесть остывшие щи и несколько ложек каши. Это вопрос принципа: нельзя строить большое дело, пренебрегая малым, сделанным для тебя чужими руками. Дурная привычка — верный путь к краху.

Аннушка отвернулась к окну, деликатно поправляя занавес. Видимо, скрывала улыбку. Умная девочка. Когда я отставил ложку, она снова подошла к столу.

— Теперь можно?

— Теперь можно.

Она собрала посуду уже совсем другим движением — более уверенным и спокойным.

— Вам бы поспать, Григорий Пантелеич.

— Это уж как получится.

— Все вы так говорите, — она обернулась у двери. — Завтра велю принести раньше. Пока не остыло.

— Спасибо, Аннушка.

Она быстро вышла. Комната погрузилась в тишину.

Отряд — единственный способ успеть сделать нечто настоящее до того, как двенадцатый год раскроет над нами свою пасть.

Глава 17

Тверской дворец был наполнен особой суетой, по которой безошибочно узнаешь приезд высокого гостя: слуги начинают ступать тише, а шептаться — быстрее. Пока я утром приводил голову в порядок над медным тазом, в коридоре один лакей едва не сбил другого. Короткое шипение сквозь зубы — и оба вытянулись, ожидая инспекции. Мимо промчался камердинер, мелькнули девушки из свиты Екатерины. Воздух в доме буквально наэлектризовался.

Стук в дверь прервал меня на середине пуговицы.

— Войдите.

На пороге возникла Аннушка. По ее собранному, торжественному виду сразу возникло ощущение чего-то важного.

— Ее императорское высочество велела вам быть в малой гостиной, — объявила она. — Прибыл князь Багратион, желает осведомиться о здоровье. Говорят, разговор коснется завода и машины. Сказано, чтобы вас потом по всему дворцу не разыскивали.

Пальцы на секунду остановились у ворота. Багратион.

Это имя вкатывалось в комнату впереди человека, ведь живая легенда, удача и армейская ярость в одном флаконе. Один из тех людей, при которых офицеры непроизвольно расправляют плечи, а женщины начинают смотреть чересчур внимательно.

— Где он? — спросил я.

— Встретили у парадного крыльца.

Пока мы шли по коридору, дворец был на ушах. Лакеи двигались вдвое резвее, сохраняя при этом вид, будто такая прыть для них — норма. Управляющий вполголоса чихвостил кого-то за неровно уложенный ковер у лестницы. Один из адъютантов так стремительно вылетел из боковой двери, что за подобное рвение полковник наверняка влепил бы ему внеочередной наряд.