Объект "Атом" (СИ) - Штиль Дмитрий

Стивенсона рывком подняли. Шапка слетела, дорогая дубленка была в снегу.

— Гражданин, — подошел к нему полковник из Второго Управления. — Вы задержаны за шпионаж против СССР. В машину!

Кабинет Андропова. Доклад прозвучал из динамика селектора:

— Объект взят. С поличным. Материалы при нем. Задержан согласно плану. Грузимся.

В кабинете повисла тишина. Но это была не тягостная тишина ожидания, а звенящая тишина победы.

Серов достал пачку сигарет, глянул на Андропова. Тот кивнул: кури.

— Шах и мат, — тихо сказал я.

Юрий Владимирович Андропов снял очки. Протер стекла белоснежным платком. На его лице не было торжества. Была лишь холодная, усталая удовлетворенность хирурга, успешно удалившего опухоль.

— Хорошая работа, товарищи, — его голос был ровным. — Подготовьте сообщение для ТАСС. Сообщите в МИД для подготовки ноты. Завтра господин Стивенсон будет объявлен персоной нон грата и выслан из страны в 24 часа.

Он подошел к карте мира на стене.

— Мы не просто поймали шпиона. Мы показали американцам их место. Теперь они будут бояться каждой тени. Каждой скамейки. Каждого «инициативника».

Он повернулся к нам с Серовым.

— С Толмачевым закончили?

— Так точно, — ответил Серов. — Он в Лефортово. Ждет своей участи.

— Оформите документы. Суд будет закрытым. Но приговор — суровым.

Андропов вернулся к столу.

— Операция «Атом» переходит в завершающую фазу. Возвращайтесь на объект. Громову нужны условия для работы, его безопасность на вас. Не вижу повода расслабляться.

Мы вышли в длинный гулкий коридор Лубянки.

Ковровые дорожки глушили шаги.

— Ну что, Витя? — Серов хлопнул меня по плечу. — «Мосфильм» отдыхает. Такой спектакль разыграли!

— Спектакль окончен, — ответил я, чувствуя, как наваливается дикая усталость.

— Нет, — Серов покачал головой. — Свет только включается. В реакторе.

Он был прав. Мы убрали грязь. Теперь должна начаться чистая энергия.

ЗАТО «Свердловск-46». Два дня спустя. Мы возвращались в город как хозяева. «Волга» мягко шуршала шинами по свежему снегу. Периметр встретил нас привычным лязгом ворот и светом прожекторов, но теперь эти лучи казались мне не тюремной решеткой, а стенами крепости. Нашей крепости.

— Выдыхай, Витя, — Серов закурил, приоткрыв окно. Дым вытянуло в щель. — Стивенсона вышвырнули из страны двадцать четыре часа назад. В «Правде» завтра выйдет заметка про «недопустимую деятельность некоторых дипломатов». В Лэнгли сейчас траур. Они потеряли сотрудника резидентуры, потеряли канал, потеряли лицо.

Он усмехнулся — зло, но удовлетворенно.

— Они сейчас будут дуть на воду. Свернут все активные операции в Союзе на полгода минимум. Боятся, что мы их еще где-нибудь прихватим. Так что у Громова теперь есть самое дорогое, что мы могли ему дать.

— Время? — спросил я.

— Тишина, — поправил Серов. — Абсолютная, стерильная тишина. Пусть запускает свой реактор. Никто не помешает.

Машина въехала на центральный проспект. Город жил своей идеальной, рафинированной жизнью. Мамы с колясками, офицеры с портфелями, витрины магазинов, полные продуктов.

— А я? — спросил я. — Мне возвращаться в Москву?

Серов посмотрел на меня. В его взгляде больше не было той начальственной строгости, с которой он встретил меня в первый день.

— Куда ты торопишься? Андропов подписал приказ. Ты прикомандирован к особому отделу ЗАТО «Свердловск-46» до особого распоряжения. Будешь курировать безопасность объекта «Атом» на месте.

Он подмигнул.

— Так что обустраивайся, лейтенант. Квартиру тебе дадут. Зарплата — с уральским коэффициентом и за секретность. Живи.

Я откинулся на спинку сиденья. Впервые за долгое время это слово не означало «выживай».

Лена сидела на своем месте, за высокой стойкой в приемной. Когда я вошел, она не вскочила, не ахнула. Она просто подняла голову. Но в этом движении было столько ожидания, что у меня перехватило дыхание.

Слухи в закрытых городах распространяются быстрее, чем радиация. Она уже знала. Знала, что мы вернулись. Знала, что в Москве «взяли шпиона». Знала, что я причастен.

— Вернулся, — тихо сказала она. Не спрашивала — утверждала.

— Я же обещал, — я подошел к стойке. — Здравствуй, Лена.

— Здравствуй, — она сняла очки. Глаза у нее были огромные, сияющие.

Я положил ладонь на ее руку, лежащую на столе.

— Лен… Сегодня пятница.

— И что? — она улыбнулась уголками губ.

— Я хочу пригласить тебя. Не просто в кино. По-настоящему. В ресторан.

Она чуть приподняла бровь.

— В «Север»? Туда не попасть, Витя. Там запись за месяц, спецобслуживание для начальства.

— Для нас место найдется, — уверенно сказал я. — В семь?

Она посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом.

— В семь. Я буду готова.

Я стоял перед зеркалом в номере гостиницы. Сегодня я не хотел быть военным. Не хотел быть Черепом, лейтенантом или опером. Хотел быть просто мужчиной. Достал из шкафа новый костюм. Темно-синяя шерсть, отличный крой — купил в Москве, в закрытой секции ГУМа, пока ждали приказа на вылет. К нему — белая рубашка, хрустящая от крахмала.

Одевался медленно, наслаждаясь каждым движением. Запонки. Галстук — не уставной, а шелковый, с благородным отливом. Туфли — начищенные до зеркального блеска, но не гуталином, а дорогим кремом.

Из зеркала на меня смотрел не уставший оперативник с тяжелым взглядом. На меня смотрел видный, сильный, уверенный в себе человек. Молодой. Красивый.

Я сунул во внутренний карман не удостоверение, а бумажник.

— Ну что, Витя, — подмигнул я отражению. — Пошли жить.

Ресторан «Север» был настоящей витриной советского благополучия. Тяжелые бархатные портьеры, хрустальные люстры под высоким потолком, белые, накрахмаленные до хруста скатерти. На сцене, в сиреневом луче прожектора, настраивал инструменты вокально-инструментальный ансамбль.

Когда мы вошли, гул в зале на секунду стих. Я вел Лену под руку. На ней было платье цвета ночного неба — темно-синее, струящееся. На шее — тонкая нитка жемчуга, волосы уложены в высокую прическу. Она выглядела королевой. А я… я чувствовал себя рыцарем, который наконец-то снял доспехи и привел принцессу на пир.

К нам тут же шагнул администратор — вальяжный мужчина с бакенбардами.

— Добрый вечер! У вас заказано?

Я молча посмотрел ему в глаза. Он осекся, кивнул — видимо, инструктаж по поводу «московских гостей» уже прошел — и жестом пригласил следовать за ним.

Нас провели к лучшему столику у окна, уютно отгороженному от зала кадкой с раскидистой пальмой.

— Шампанского? — предложил я, когда мы сели.

— Давай, — кивнула Лена. Глаза ее сияли, отражая свет люстр.

Официант принес «Советское» в запотевшем никелированном ведерке со льдом. Хлопнула пробка, привлекая внимание. Золотистая пена поднялась в бокалах.

Я огляделся. За соседними столиками отдыхала элита закрытого города: руководство завода, партийные работники, научные сотрудники. Они ели бутерброды с икрой, пили коньяк, громко смеялись. Но я перехватил несколько взглядов.

По залу поползли шепотки: «Это тот самый…», «Из Москвы…», «Говорят, в комитете работает…».

Лена тоже это слышала. Она выпрямила спину, чуть приподняла подбородок. В ее взгляде я прочитал гордость. Не за мою должность или звание. А гордость женщины за своего мужчину, с которым не страшно.

— За тебя, — она подняла бокал. — За то, что ты вернулся.

— За нас, — поправил я, касаясь ее бокала своим.

Мы ужинали. Осетрина была нежной, жульен — горячим и ароматным. Ансамбль грянул популярную «Мечта сбывается» Антонова.

Я смотрел на Лену и понимал: вот оно. В моей прошлой жизни было много женщин. Случайных, временных, «боевых подруг». Но никогда не было тыла.

Я привык приходить в пустую квартиру, где меня ждал только засохший фикус. Я был один против всего мира, а сейчас… Сейчас я сидел в лучшем костюме, пил ледяное шампанское, и напротив меня сидела женщина, которая знала, кто я. Которая догадывалась, что моя работа — это не бумажки перебирать, но смотрела на меня не со страхом, а с теплом.