Казачонок 1861. Том 7 (СИ) - Насоновский Сергей

— Эх ты, — дед сплюнул в сторону и ткнул трубкой за станицу. — А горы? Видишь? К вечеру шапкой закрылись. И облака неровные какие идут. Низ к реке тянет, а верх уносит в горы. Значит, слои воздуха меж собой борются.

Он сказал это с таким видом, будто сам там наверху все видел.

— И воздух нынче липкий, тяжелый, — добавил дед. — Птица к земле жмется. Собаки с обеда сами не свои. Все вместе просто так не бывает.

Я невольно втянул носом воздух.

— Ладно, — сказал я. — Может, гроза и будет. Но отчего сразу буря-то?

Дед пожевал губами, покосился на кружку, потом на меня.

— А потому, внучек, что есть примета вернее всех примет, — сказал он уже тише. — Старый перелом у меня перед непогодой всегда ноет. А чем злее буря идет, тем сильнее кость выкручивает.

Он шевельнул ногой и недовольно сморщился.

— Сегодня так разболелось, что пришлось даже кагора хлебнуть. Иначе бы не усидел.

Я слегка улыбнулся.

— А ты не лыбься, — тут же буркнул дед. — И бабам не сказывай, что у меня болит, да что я в пост кагору выпил. А то закудахчут.

— Добре, — сказал я. — Не сдам.

— Вот и молодец. А теперь не стой столбом. Надо на крыши жердей подкинуть, чтоб солому не разметало. Сараи проверить. Скотину запереть как следует. Все легкое с базу под навесы убрать. Коли стороной пронесет, то вместе посмеемся. А коли нет, еще спасибо скажешь.

С этим я уже спорить не стал. Тон у деда был такой, что не до шуток. А опыта жизненного у него побольше моего, тут спорить нечего.

Семена, Данилу и Леньку я отправил за длинными жердями. Надо было прижать ими соломенные крыши на сараях и над конюшней. Васятке с Гришатой велел таскать под навес все, что ветер мог перевернуть или унести. Ваньке досталось кур загонять в сарай. Сперва он надулся, но, когда началась настоящая война с петухом, быстро вошел во вкус.

— Кузьку тоже завести? — спросил он, когда управился.

— Так завели уже, — ответил я.

Девчат я тоже к делу припахал. И Проньку Бурсака предупредил. У них там сразу засуетились. Да и не только у них. По станице быстро пошла весть, народ начал готовиться к ненастью.

А нам ведь надо было не только свой баз в порядок привести, но и проверить курень отряда, двор Алены с Асланом и Тетеревых. Работы хватило всем.

— Что стряслось? — спросила Татьяна Дмитриевна, увидев нас.

— Дед бурю чует, — ответил я коротко. — Надо готовиться.

Она только кивнула и сразу включилась в дело.

Когда мы с Семеном тащили очередную жердь к конюшне, подошел дед. Шел, прихрамывая сильнее обычного.

— На этот угол еще две кинь, — сказал он, глянув вверх. — Иначе сорвет.

— Сделаем, дедушка, — ответил я.

К сумеркам и свой двор, и те, где обещались помочь, мы кое-как приготовили ко встрече с непогодой. Авось и пронесет, но чем гуще становились сумерки, тем беспокойнее вели себя лошади. А у Бурсаков вон пес так и не замолкал.

Я еще раз обошел двор. Проверил двери, затворы, ворота, ставни. На всякий случай оставил в сенях под рукой топор, заправленную керосином лампу и веревки.

Вечеряли поздно и почти молча. Устали все. Даже Машка, обычно неугомонная, клевала носом и ела без разговоров. Дед был особенно напряжен. Похоже, и правда беду чуял.

Я глаза прикрыл и долго ворочался. Слышал, как в темноте беспокойно фыркают лошади. Птица в сарае тоже никак не могла угомониться. Да и станичные собаки не унимались.

Потом уже глубоко за полночь будто притихло.

Проснулся я не от крика и не от грома. Меня словно кто-то толкнул. И в следующее мгновение дом загудел от такого порыва ветра, что аж стены застонали.

Натягивая сапоги и слушая, как разворачивается стихия, я понял: дед ошибся только в одном.

До рассвета буря ждать не стала.

Глава 15

Буря мглою небо кроет

Погода испортилась резко. Не так, чтобы сперва чутка поморосило, а потом постепенно разгулялось. Вовсе нет. Я еще толком одеться не успел, как в стену ударило так, словно в нее огромный мешок песка впечатали, а в следующее мгновение по черепичной крыше уже хлестнуло.

Хорошо еще, что, чуя ненастье, мы оставили у нас на ночь Аленку с Машкой и Дашу Дежневу. Разместились они в своей старой комнате и теперь тоже зашевелились, проснувшись.

Дед стоял в сенях с зажженной лампой, подпирая плечом стену.

— Проснулся? Ну и добре. Похоже, началось, Гриша.

Я открыл дверь, и в лицо тут же хлестануло ветром с дождем. Даже сквозь рев стихии я расслышал, как мечутся и ржут лошади в конюшне.

Ночь стояла черная, без единого просвета. Дождь валил сплошной стеной, а ветер рвал его на куски и швырял в разные стороны. Лампа в руке деда дернулась, что-то ударило по стеклу, и оно тревожно зазвенело. Я рванул в комнату за второй керосинкой.

— Аленка, Машку от окна убери! Пущай на кровати под одеялом сидит!

— Без тебя знаю! — крикнула она, уже оттаскивая упирающуюся егозу.

Я выскочил во двор. Видно было из рук вон плохо, но по звуку я разобрал, что под навесом что-то отчаянно хлопает. Похоже, старая дерюга, которой мы раньше укрывали разную мелочь, теперь работала как парус.

За плетнем у Бурсаков бесновался пес, а у нас в сарае метались курицы. Как там теперь наши карачаевки, оставалось только гадать. До отрядного двора далековато, приходилось надеяться, что парни там тоже не зевают.

Я сунулся к конюшне. Что-то пронеслось у меня над головой, я даже не понял, что именно, только успел пригнуться. Всегда спокойный Сапсан бил копытами в стены и перегородки. Еще немного, и точно ногу переломит. Я заглянул к Звездочке, та испуганно всхрапнула и ткнулась мокрой мордой мне в плечо. Я погладил обоих и побежал обратно к дому.

Не успел я толком перевести дух, как по черепице застучало иначе. Громко, жестко, да еще и с треском, будто сверху кто-то швырял гальку. Град пошел.

Сперва мелкий, а потом полетел уже крупный, с фалангу большого пальца, а то и больше. Льдинки падали с такой силой, что некоторые разбивались, попадая во что-нибудь твердое. Пока я бежал от конюшни к крыльцу, мне дважды угодило в спину и раз в плечо. Впору каску надевать. Больно, черт возьми.

— В дом давай! Башку пробьет, коли зевать станешь! — рявкнул дед.

Я влетел в сени. Аленка выглянула из горницы. Дашка обеими руками держала ставню, у которой, похоже, сорвало засов. Я, отвернувшись, выхватил из хранилища молоток и пару гвоздей, подскочил, вбил как смог и веревкой стянул, а то Дежнева уже едва удерживала.

Мы вернулись в горницу. Из-за печки выглянула Машка.

— Сиди тут и не высовывайся, — бросил я ей.

Снаружи опять громыхнуло. Молния на миг осветила все так ярко, что даже сквозь щели в закрытых ставнях было видно, будто снаружи на миг день настал.

— Гриша, подь сюды! — крикнул дед из сеней. — Гляди!

Дерюгу, которой мы прикрывали всякую мелочь у стряпки, уже сорвало наполовину. Она билась о столбы и хлопала так, будто вырывается. Я бросился к ней, ухватил край, но намокшую ткань тут же снова надуло парусом, и натянуть ее обратно было невозможно.

— Режь! — крикнул дед.

Выхватил нож, полоснул по веревке, и дерюгу в тот же миг унесло в черную муть, куда-то за плетень, в сторону Бурсаков.

По соседним дворам стоял такой гам, будто вся станица разом сошла с ума. Где-то надрывно мычали коровы. Дальше кто-то орал, чтобы держали ворота. Издали прорвался бабий крик и тут же утонул в реве ветра. У Бурсаков пес уже не лаял, а выл.

Потом донесся глухой треск. Видать, у кого-то кровлю целиком сорвало к чертовой матери.

Я машинально глянул в сторону сада и выругался. Молодую яблоньку пригнуло так, что она чуть не легла набок. Одна ветвь уже висела плетью.

Но хуже всего оказалось другое. Со стороны ручья, что шел вдоль нашего плетня, тоже начиналось неладное. Это был уже не привычный плеск и не обычное журчание, а нарастающий гул воды, грозивший перейти в настоящий рев.

Скользя по мокрой земле и ловя спиной увесистый град, я добежал туда. Это был уже не наш ручеек, бодро бегущий с гор. Вода перла бурным потоком, и с каждой секундой ее будто становилось все больше и больше. Неслись ветки, какой-то мусор, даже мелкие деревца. Оставалось воде подняться еще на полсажени, и тогда она доберется до бани.