Казачонок 1861. Том 7 (СИ) - Насоновский Сергей

Хорошо, что с вечера я успел разобраться с забором воды в наши трубы. Иначе этому примитивному гидротехническому хозяйству пришел бы конец. Канаву, где трубы лежали, уже скрыло под разлившимся ручьем.

Град молотил по спине, по папахе, которую я натянул, чтобы голову защитить. Мимо меня пронесло длинную жердь. Видать, выше по течению ручей уже чьи-то постройки начал разбирать.

Я вернулся и еще раз оглядел двор. Грязи хватало, все ямы и колеи уже заполнила вода. Но до крыльца пока не дошло. И ручей, похоже, перестал разрастаться. По крайней мере очень хотелось в это верить. Дом наш, видимо, выстоит. Животные тоже пока в безопасности.

Я вбежал в сени, на ходу отжал мокрую папаху прямо на пол, снова нахлобучил ее и встретился взглядом с Аленкой.

— Ну что?

— Пока путем. Из дома не выходите. Машку к окнам и дверям не подпускайте.

— А ты куда? — сразу понял дед.

— Надо проведать отрядный курень. Мало ли.

Он сплюнул в сторону, но спорить не стал.

— Иди. Только не дуркуй, Гриша.

Через главную улицу ломиться было бы глупо. До куреня проще было добраться в обход, через огороды, где ветер хоть немного меньше доставать будет. Я пригнулся и рванул в черную, ревущую ночь.

Шел вдоль заборов, в двух местах перемахнул плетни, срезая путь через чужие дворы. Один раз вывалялся в грязи, когда пришлось падать и прижиматься к земле от досок, сорванных с соседского сарая.

К тому времени град уже почти сошел на нет, но дождь все еще лупил всерьез, а ветер швырял воду то в лицо, то за шиворот.

Но стоило мне выбраться к нашему куреню, как сразу полегчало. В окне сквозь щели в ставнях пробивался желтый свет лампы. Ворота на баз были стянуты веревкой и подперты жердью.

Я перемахнул через лужу у крыльца и сразу наткнулся на Семена. Тот был без черкески, в одном бешмете, мокрый и чумазый, как черт.

— Ну что у вас, Сема?

— Держимся покуда, — ответил он. — Крышу на конюшне только с краю подрало. Даня с Леней сверху пару жердей навалили, кажись, боле не должно. Гришата с Васяткой лошадей держат, а то те шарахались так, что чуть денники не разворотили.

Баз был более-менее в порядке, слава Богу. Я заглянул в конюшню. Карачаевки храпели, били копытами, жались к перегородкам денников, но уже не метались. Гришата стоял в проходе с лампой и что-то шепотом им бубнил, будто бабка над испуганными детьми. Васятка подсыпал овса, хотя тем, похоже, сейчас было вовсе не до еды.

— Добре, хлопцы, — сказал я. — Только не зевайте. Глядите, чтобы перегородки не посшибали.

Леня появился у меня за спиной.

— Два пучка с крыши сорвало, — буркнул он. — Но пока не течет. Утром поправим.

Я еще раз все осмотрел. Одну ставню на окне перекосило, у стряпки под навесом разметало всякую мелочь, но в общем все выглядело терпимо. Подлатаем, и дальше жить можно.

Главное, мальчишки целы и лошади тоже.

— Слушайте сюда, — сказал я уже всем сразу. — До рассвета со двора ни шагу. Дежурить по очереди. Ручей, похоже, тоже угомонился и дальше уже не разливается. Как поняли?

— Поняли, Гриша, — первым ответил Семен.

Обратно я добрался быстрее. То ли уже обвыкся, то ли буря и вправду начала выдыхаться. Громыхало реже, молнии уже не полосовали небо каждую минуту, а ветер хоть и дул, но прежней ярости в нем не было.

Я уже подходил к нашему крыльцу, когда калитка за спиной вдруг хлопнула, и во двор почти кубарем влетел пацан лет девяти. Без шапки, в одной мокрой рубахе, весь измазанный в грязи. Не сразу я узнал Петьку Кошелева, они живут через два дома от нашего.

— Гриша! Гриша! — заорал он. — Батька помирает!

— Что случилось? — схватил я его за плечо.

Он всхлипывал, захлебывался словами, зубы стучали то ли от холода, то ли от страха.

— Скотина взбесилась… так батька в конюшню кинулся… Черныш его с перепугу того… копытом… Он упал… крови много… не встает совсем… Мамка велела за помощью бежать… Я к доктору не добегу, темно же… не видно ничего…

Я выругался сквозь зубы.

— Деда! — резко обернулся я. — За двором пригляди. Ежели ручей опять подниматься начнет, тогда уж в доме сидите.

— Беги уже, — сказал дед. — Тут сладим.

Петька рванул первым, я за ним.

Когда мы вбежали на баз Кошелевых, буря уже почти отступила. Дождь еще лил, но ветер заметно стих. И все же еще во дворе я понял: мы опоздали.

Так над раненым не кричат. Так воют только по покойнику.

Авдотья Кошелева стояла на коленях прямо в грязи, у самой конюшни, и выла в голос, по-звериному, срывая связки. На земле рядом лежал Терентий. Голова у него была запрокинута, на виске чернела кровь, смешанная с дождем и грязью. Чуть поодаль, из низенькой будки, выл дворовый пес, высунув морду под дождь.

Я присел рядом, приложил пальцы к шее. Пульса не было. Совсем не было. Да и под дождем Терентий уже быстро остывал.

Авдотья вцепилась мне в рукав так, что ногти сквозь ткань впились в кожу.

— Выживет? — выдохнула она с надеждой, но видимо и сама уже знала, что я отвечу.

Я лишь молча качнул головой.

Ее словно переломило пополам. Она уткнулась Терентию в плечо и снова завыла.

Петька стоял рядом. Губы у него дрожали, но он пока не плакал. Только смотрел на отца так, будто ждал, что тот вот-вот сейчас поднимется. И едва заметно шевелил губами, читая молитву.

Я поднялся и огляделся. Черныш стоял под навесом с расширенными глазами. Не бился, не рвался. Только косился на лежащего хозяина и тяжело, виновато всхрапывал. А ведь я этого коня знал. Добрый мерин был, смирный и умный. Терентий на нем и в поле ходил, и в Пятигорск выбирался. Любил его, черта черного, почти как члена семьи.

Я подошел и положил ладонь коню на шею. Тот вздрогнул и ткнулся мне мордой в плечо.

— Что ж ты так, Черныш… Вы ж так дружили…

Конь опустил голову еще ниже и коротко фыркнул, будто понимал, что натворил.

Хотелось выругаться громко и зло, да толку? Животина ведь испугалась. Не со зла ударила. А хозяина уже не вернешь.

Я велел Петьке бежать в дом. Сам сдернул с телеги старый полог, прикрыл им Терентия. Авдотью пришлось почти силой уводить. Она все рвалась обратно к мужу.

Потом подошли еще два соседа, и мы перенесли Терентия в сени, уложили на широкую лавку. Я под светом лампы еще раз осмотрел рану и понял: тут даже если б доктор в первую минуту рядом оказался, то ничем бы не смог ему помочь.

Домой я вернулся под самое утро. Дождь к тому времени почти стих, по небу ползли рваные облака, а ветер дул порывами, но уже заметно тише.

Шел и с досадой думал, что в последнее время покойников что-то больно много стало. То жандармского унтера из станицы в гробу увозят, то меня самого на могилу к отцу тянет, а теперь вот Терентий Кошелев.

Хоть бы на этом уже и закончились визиты старухи с косой в Волынскую.

Солнце встало. Мелкий дождик еще моросил, но после того, что было ночью, это уже сущие пустяки. Зато стало видно, что буря оставила после себя.

На базу грязь была по щиколотку и чавкала под сапогами. По улицам и дворам валялись клочья соломы, пучки камыша, битая черепица, ветки, какое-то тряпье. У соседней хаты стену внизу размыло, и по беленой глине пошла косая трещина. У Бурсаков плетень лег на бок целым пролетом. Кур по дворам побило порядком. Почитай, в каждом хозяйстве что-нибудь да пострадало.

Но постройки у нас простые, а потому и разрушения, при всем их количестве, были такие, что руками поправить можно без особых проблем. Было бы время, да те самые руки, желательно не кривые. Главное, что люди живы остались.

С самого рассвета станица зашевелилась. Где-то уже стучали молотки. Где-то выводили лошадей и чинили конюшни. Кто-то ругался на сорванную кровлю, кто-то на размытую стену, а кто-то молча тащил жерди.

Татьяна Дмитриевна пришла к нам сама, едва рассвело. С ней были Настя и Ванька. Аленка к тому времени уже состряпала немудреный завтрак, а Дашка еще с час назад рванула кормить отряд.