Призрак Сталинграда 6 (СИ) - Дамиров Рафаэль

Капитан-разведчик поднял голову от карты.

— И что Лангенау?

— Сказал, что этот обер-фельдфебель давно служит с его отцом. Ну, выходит, для себя сделал вывод, что можно доверять. Потом объяснил: облавы закончат к ночи, а дальше людей надо готовить к бою. На рассвете 11 ноября начинается большое наступление. Главный удар пойдёт севернее, от «Баррикад» через Мезенскую к Волге. А их группу перебросят к высоте сто два, на Мамаев курган. Там тоже пойдут вперёд, чтобы русские не сняли оттуда ни одного резерва и не перебросили его к заводам.

Прохоров нахмурился.

— Так и сказал — одиннадцатого?

— Да, обер-фельдфебель еще уточнил. Спросил, успеют ли они подготовиться к одиннадцатому, если до самой ночи будут лазить по дворам. В общем, выказывал некоторое раздражение, это, конечно, и без слов, по тону заметно было, но всё же сдерживался. Лангенау ответил, что надо потерпеть, осталось немного, командование рассчитывает закончить всё одним ударом и наконец сбросить русских в Волгу.

Капитан несколько секунд молчал, потом постучал пальцем по краю карты.

— Это полностью согласуется с нашими разведданными, — оживился разведчик и повернулся к карте. — Товарищ майор, товарищ полковник, я доложу, что у нас есть по северным участкам Сталинграда.

Метелев и Прохоров-старший кивнули, и капитан ткнул на ту часть карты, где к Волге подходили заводские районы, и повёл дальше пальцем.

— За «Баррикадами», у самой Волги, Людников. Вот его полоса ответственности, до воды узкая полоска берега, местами метров разве что пятьсот. Южнее «Баррикад» Горишный, девяносто пятая. Вот Мезенская, вот нефтебаки. Здесь у него двести сорок первый полк. Северо-восточнее «Красного Октября» Соколов, сорок пятая. Сам завод держит Гурьев, тридцать девятая гвардейская. Южнее — мы, у нефтегородка. За нами, ближе к центру, Родимцев. Если сержант прав и бить будут через Мезенскую, удар придётся по стыку Людникова с Горишным. Нам до них далеко.

— Продолжайте, — кивнул Прохоров.

— С начала ноября разведка отмечает движение немецких автомашин с юга на север, к посёлку «Красный Октябрь» и дальше. Последние четыре дня движение усилилось. Замечены штурмовые орудия, не меньше десятка, их перебрасывают по ночам. За последние дни появились новые сапёрные батальоны, количество неизвестно, которых раньше на этом участке не было. Номера некоторых установлены.

— Подготовку в штабе армии видели, — кивнул Прохоров. — Точной даты не было.

Пять саперных батальонов, подумал я. Он сказал «количество неизвестно», а я знал число — пять. Знал из книг, которые здесь ещё никто не написал, знал из своего увлечения по молодости исторической реконструкцией, но называть конкретные цифры мне теперь нельзя.

— Сапёры, — сказал Метелев. — Для штурма заводов.

— Такие батальоны сейчас собирают именно для штурма укреплённых зданий, товарищ майор. Огнемёты, подрывные заряды, автоматчики. По цехам и подвалам работают малыми группами, их придают пехоте на самых тяжёлых участках.

— Как было у Дома Потапова, — сказал Прохоров.

— Только здесь речь уже не об одной группе. Разведка отмечает несколько свежих сапёрных батальонов. Их распределяют между дивизиями, что стоят против не только Людникова, но и Горишного. Значит, пехота пойдёт на обширном участке фронта, а сапёры будут вскрывать ей проходы через заводские корпуса.

— Метелев, — сказал Прохоров. — Связь у тебя работает?

— Обрыв устранили, товарищ полковник.

— Зови связиста, соедини меня со штабом армии, срочно.

После разговора со штабом Прохоров-старший сам нашёл меня за пологом, у входа в командный пункт.

— Товарищ Сотников, сведения приняты. Источник считать заслуживающим доверия. Это слово в слово, Сотников, я тебе слова командующего передал. А он на похвалы не щедр.

Прохоров помолчал.

— А какие действия предприняты после твоего доклада, скажу уже своими словами. Горишному приказано за ночь усилить двести сорок первый полк. В первую очередь участок улицы Мезенская и нефтебаков. Подтянуть туда дивизионный резерв, добавить пулемётов и противотанковых ружей, подготовить огневые позиции в глубине. Резерв держать так, чтобы в случае возможного прорыва сразу ударить во фланг, пока немцы не успели закрепиться у Волги.

Я молча слушал и теперь кивнул. Конечно, это было ещё не всё.

— Людников осведомлён. Ему приказано быть готовым к удару по левому флангу и не рассчитывать, что сосед удержится сам. Соколову и Гурьеву тоже передали предупреждение, чтобы держали свои резервы наготове.

Прохоров ткнул пальцем в сторону Волги.

— Артиллерии армейской группы приказано ещё ночью проверить данные по районам сосредоточения противника западнее «Баррикад». Цели там давно пристреляны, заново считать ничего не надо. К рассвету связь с наблюдателями должна быть непрерывной. Как только немцы начнут занимать исходные или откроют артподготовку — огневой налёт по местам сосредоточения и по подходам к Мезенской. Не ждать, пока пехота полезет к нашим окопам.

Я снова кивнул.

— Вот, что сделал командующий, — сказал Прохоров. — Если твои сведения точны, насчет даты, то утром мы встретим их уже иначе.

— Уверен, что немцы очень удивятся, товарищ полковник.

Он помолчал и кивнул.

— Спасибо тебе, сержант.

— Служу Советскому Союзу, — ответил я.

Долго говорить тут, на мой взгляд, было и не о чем. Но Прохоров вдруг нахмурился.

— Не только за сведения. У меня к тебе разговор не по службе… Куришь?

— Нет.

— На фронте это редкость, — одобрительно закивал тот.

— Снайперу без курева проще, товарищ полковник.

— Ну да… — задумчиво проговорил комдив. — Запах дыма, нарушение маскировки, понимаю… Лучше не привыкать.

Сам же он достал папиросу, прикурил в ладонях и немного помолчал.

— Про сына хочу сказать, — проговорил он, наконец. — Ты знаешь, каким он к вам во взвод пришёл. Комсорг. Правильный по бумажкам, до зубовного скрежета. Пороху не нюхал, а всех учил, со всеми успевал сцепиться. Я его таким вырастил, чего уж тут таить. Думал, воспитываю как надо.

Он затянулся, задержал дым и медленно выпустил его в ноябрьский холод.

— А потом понял: за устав он держался потому, что без него не знал, как поступать. Боялся ошибиться. Я это видел. Только это я поздно разглядел, помочь уже не умел.

Огонёк папиросы вспыхнул и снова потускнел.

— Несколько дней назад командир роты Потапов представил его к медали «За отвагу». Я к этому представлению отношения не имел. Узнал о нём только тогда, когда наградной лист лёг ко мне на стол. — Прохоров помолчал. — Никогда не думал, что увижу фамилию собственного сына в таком документе. Боевой командир, а не штафирка бесполезный.

Он стряхнул пепел.

— Да, ваш сын изменился, — совершенно искренне подтвердил я. — Только я тут причём?

Мне вдруг показалось, что Павел Игнатьевич собирается меня о чём-то таком попросить, от чего лучше бы отказаться.

— Я с вашими поговорил, — продолжил тот, не меняя тона. — С Коровиным, с другими. Каждый своё рассказывал, а тебя всё равно вспоминали. Тут подсказал, там придержал, где надо — дал самому решить. Я ведь помню, как он на тебя зуб точил. Потому и отправил его в твой взвод — думал, пообтешется. Тебя там слушали куда больше, чем ему нравилось. Я это знал.

Прохоров помолчал, переводя взгляд с полога на сапоги, потом закончил:

— Ты в нём раньше других разглядел человека и командира. Теперь и его слушают. Не потому, что так положено, а потому, что верят ему.

— Товарищ полковник, я тут заслуги себе приписывать не стану. Хотя это хорошо, что вы так на дело смотрите. Но его все ребята вытянули. Семибородов Иван, Саян Чаптыков, старшина Коровин. Кузьма Бабаев покойный. Сначала терпели его, потом поверили. А он это почувствовал и сам меняться начал. Война быстро учит.

Прохоров покосился на меня.

— Значит, ты просто рядом постоял?