Рассвет русского царства. Книга 15 (СИ) - Грехов Тимофей

— «Когда они тут появились⁈» — пронеслась у меня мысль.

Они держали меня крепко и вместе с ними Алексей, у которого был разбит нос… кровь текла по усам, и он утирал её плечом, потому что руки были заняты мной.

— Дим, — говорил он. — Дим. Всё. Всё, слышишь? Хватит.

Я разжал кулаки.

И огляделся.

На полу палаты лежали бояре. Я насчитал семерых. Кто-то стонал, кто-то не шевелился. Мамон стоял у стены, держась за челюсть, и глядел на меня так, будто я был не человек, а что-то из тех книг, которые читают на ночь монахи. Товарков лежал у самой лавки, на боку, и кровь из его рта растекалась по алому сукну. Посох при этом валялся у трона. Рядом лежал ещё один посох, но он был сломан пополам. Один из бояр держался за руку, вывернутую под неправильным углом, и я машинально отметил про себя, что это вывих плеча.

Потом я посмотрел на Марию.

Она сидела в своём кресле, и смотрела на меня так, что в одном этом взгляде уместилось всё сразу. Там был страх, настоящий, женский… там же было восхищение, столь же неподдельное.

Иван на троне подался вперёд, вцепившись в подлокотники, и глаза у него горели чистым мальчишеским восторгом. Он изо всех сил старался держать лицо, и ничего у него не выходило. Так мальчишки смотрят на старшего брата, который только что в одиночку разогнал всю дворовую ватагу и стоит посреди двора, отдуваясь. Я поймал его взгляд, и он кивнул мне, коротко, один раз, впервые за всё время со дня смерти Тверского.

Остальные бояре к тому времени жались к стенам, отступив от лавок на два-три шага, к самым окнам и печам, и смотрели на меня с таким страхом, какого я не видел ни у кого на площади в дни казней. Лавки посередине опустели. Разве что Холмский, Ощера, Бельский и Долматов остались сидеть на своих местах, как сидели.

Холмский встретился со мной взглядом и медленно покачал головой.

Так качают головой, глядя на человека, который только что сделал то, что нельзя было делать… и от чего теперь никуда не денешься.

Курмышские меня отпустили. Алексей тоже. Я стоял посреди палаты, дышал, и чувствовал, как под коленом что-то мешает.

— «Зуб», — вспомнил я.

К Ивану в этот момент подошёл митрополит.

Наклонился и что-то прошептал ему на ухо. Иван слушал, глядя перед собой, и кивал… и с каждым кивком лицо у него становилось серьёзнее. Потом Варлаам выпрямился и отступил на шаг.

— Поднять боярина Товаркова, — сказал Иван.

Голос у него сорвался на первом слове, но на втором выправился. Двое курмышских подошли к Товаркову, подняли его под руки и поставили перед троном. Он стоял, качаясь, с окровавленным ртом и разбитым ухом, и смотрел на Ивана.

— Боярин Иван Фёдорович, — с холодом произнёс Иван. — Ты при мне, при Великом князе, и при всей Думе обесчестил бранным словом мать мою, Великую княгиню, и сделал это прилюдно, зная, что тебя слышат.

Товарков промычал через разбитые губы что-то, в чём угадывалось начало оправдания.

— Молчи, — обронил Иван, и от того, каким тоном было сказано это слово, в палате перестали дышать. — За бесчестье Великой княгини по старине положена плаха, и ты её заслужил сегодня. Владыка просит за твою жизнь, и я его слушаю, потому что владыке отказывать не стану. Жизнь тебе оставлена. Всего прочего ты лишаешься. Боярства лишён, из думы изринут, вотчины твои и дворы отписаны на Великого Московского князя, со всеми людьми и угодьями. А самого тебя завтра надлежит бить кнутом на торгу при народе, после чего везти на Белоозеро, в Кириллов монастырь, и там постричь. Молись там за свой язык, покуда Господь даст тебе дней.

Товарков осел на подогнувшихся ногах, и курмышские подхватили его под мышки, чтобы он не свалился к подножию трона.

— И ещё, — Иван повернулся к палате, обвёл её глазами, и я в этот момент увидел в нём отца так ясно, как не видел ни разу за все годы. — Кто ещё при мне скажет о матери моей бранное слово, за того я владыке просить не дам… НИКОМУ НЕ ДАМ! — повысил он голос.

После этого наступила тишина.

И когда она стала затягиваться, вперёд вышел Варлаам, поднял руку и заговорил, будто ничего особенного в палате не произошло и по полу не растекалась боярская кровь и сопли.

— На сегодня Дума окончена. Продолжим завтра, с утра, по молитве. Разойдитесь с миром, бояре, а кто ранен, ступайте к лекарям.

Меня уже никто не держал. Я кивнул Ивану, кивнул Марии, поклонился владыке и вышел из палаты первым. За мной устремились мои воины, те пятеро, что меня оттаскивали, и ещё десяток из дверей. Мы шли переходами Кремля, и я слышал, как за спиной тронная палата взрывается голосами.

Дома я первым делом сел на лавку в сенях и стянул сапог. Потом штанину. Зуб сидел под коленом, в мякоти, вошёл на полпальца… я поддел его ножом, вытащил и повертел в пальцах.

— Что это? — спросила Ива из дверей. Она стояла и смотрела на мою ногу.

— Зуб.

— Чей?

— Боярина Товаркова.

Она помолчала. Потом подошла, взяла зуб с ладони, посмотрела на свет… и положила на полку у образов. Молча. И как бы я не хотел, не стал спрашивать, зачем. Вместо этого я занялся обработкой раны.

POV

Мать и сын шли по переходам Кремля вдвоём.

Стража отступала к стенам, когда они проходили. Мария шла, сложив руки на поясе, и лицо её было спокойным… хотя внутри всё ещё не улеглось. Она видела в жизни битвы. Видела Девичье поле с холма, видела битву на Сурской дуге. Но того, что произошло сейчас в тронной палате, она не видела никогда, и ей понадобилось время, чтобы это осмыслить.

— Вот, Иван, — не поворачивая головы сказала Мария. — Теперь ты увидел, на чьей стороне Дмитрий. И что он может сделать за меня… и, соответственно, за тебя.

Иван нахмурился и молча кивнул.

Он шёл рядом с матерью и не мог не видеть того, что видел несколько минут назад. Произошедшее ещё стояло перед глазами.

Товарков крикнул. Строганов встал… нет, он не встал, он вылетел с лавки, как стрела из лука. Строганов пробежал палату и ударил. И тогда Товарков замахнулся посохом… а посох у боярина был окован железом, и таким, как думал Иван, легко можно убить.

Строганов нырнул под посох. Просто нырнул, как ныряют под ветку. И ударил коленом.

А потом вскочили другие.

Иван видел, как поднялись Мамон и ещё двое с левой лавки… те, что кричали про землю и кровь. Поднялись, и у двоих в руках были посохи, и они пошли на Строганова с двух сторон. И Строганов… зарычал. Как рычит зверь, когда его окружают, и от этого рыка у Ивана на троне свело шею. Мамон ударил посохом сверху… Строганов шагнул навстречу, посох прошёл за спиной, а Мамон получил с ноги в челюсть и тут же осел. Второй ударил сбоку, по рёбрам, и не попал, потому что Строганова там уже не было, он был на полшага левее, и второй боярин полетел через лавку, сбитый с ног подсечкой. Третий успел замахнуться. Строганов перехватил посох в воздухе, вырвал, переломил о колено и ударил обломком в живот.

Дальше их было больше. Иван видел пятерых, шестерых… они наваливались с трёх сторон, и ни один не мог попасть. НИ ОДИН. Строганов двигался так, будто все они стояли по пояс в воде, а он бегал по берегу. Уворачивался от посохов. Перехватывал замахи кулаками. Ловил за вороты и бороды… Он усмехнулся, вспомнив как у одного он вырвал целый клок волос, после чего швырнул его в боярина… Дмитрий бил их об лавки, об стены, друг на друга, как нашкодивших щенков.

А каким-то чудом Шуйский повис у него на спине, и стража, и всё кончилось.

Шуйскому, кстати, досталось от своих же. Он прыгнул на Строганова сзади, а Строганов в ту секунду ещё не понимал, кто на нём, и ударил назад локтем… в лицо. Князь Алексей потом стоял с разбитым носом и держал воеводу за плечи, тем не менее, Шуйский смог достучаться до него и в какой-то момент воевода его услышал. Только его.

Иван это запомнил. Из всей палаты, из семи бояр на полу и из десятка стражи… воевода остановился на одном голосе. На голосе друга.