Это было причиной, почему гибли армии в моём прежнем мире, и гибли при этом армии отменные, с хорошими генералами и с полным сознанием своего превосходства. Наполеон, между прочим, тоже полагал, что дойдёт быстро, и по срокам своего похода ошибся всего-то на месяц, а, как всем известно, этого месяца хватило.
Искоренить это до конца было нельзя, и я не обманывался на свой счёт. Обоз останется обозом, конь съест ровно столько, сколько съедает конь, и этого ничто не переменит.
Но у меня уже был план…
Глава 17
Первым делом я взялся за котлы. Я видел зимние переходы и знал, во что они обходятся, а именно отмороженными ногами и болезнями. Людьми, которых утром не добудишься, потому что они полночи искали дрова.
Как это выглядит на деле. Колонна встаёт на ночёвку в четыре часа, потому что зимой в четыре уже темнеет. Каждый десяток разводит свой костёр. Дрова в степи это отдельная тема, там кроме сухого бурьяна да редких кустов у балок ничего нет. Снег в котле тает долго. Каша варится ещё дольше. Пока варится, люди стоят у огня с мокрыми ногами, спереди печёт, сзади дует… и утром половина кашляет. Как итог через неделю десятая часть войска идёт в обозе, а не в седле.
В прошлой моей жизни для этого была придумана вещь, которая называлась полевой кухней. Котёл на колёсах, топка под ним, труба. Едет за полком и варит на ходу. И к ночёвке войско получает горячее, а не сырые дрова и надежду.
(От авторов. Полевые кухни в русской армии появятся только в конце XIX века, а по-настоящему их оценят после русско-японской войны.)
Считал я на пергаменте сколько таких кухонь понадобится и выходило следующее.
Тридцать тысяч войска. Три тысячи обоза: возчики, кузнецы, лекари, пушкари при припасе, конюхи, и всех надо кормить.
Котёл. Какой отлить котёл, чтобы его тянула пара лошадей по снегу, и чтобы он при этом кормил не десяток? Я прикидывал в вёдрах. Решил, что ведро каши на десятерых… это должно быть сытно, а зимой на мой взгляд меньше нельзя. Если исходить из такой математики, то получалось, что котёл на двадцать пять вёдер прокормит две с половиной сотни за один раз. Больше отливать нельзя, такую тушу ни на какие сани не поставишь, и варить в ней придётся полдня. Меньше — тогда кухонь надо в два раза больше, на создание их уйдёт уйма времени.
Двести пятьдесят человек на кухню.
Тридцать три тысячи на двести пятьдесят — сто тридцать две. Я округлил до ста сорока. Что-то развалится в дороге, что-то провалится под лёд, что-то потеряют на переправе, что-то сожгут по глупости.
Я посмотрел на эту цифру.
Полторы сотни. За четыре месяца. Каждая… котёл, топка, труба, сани. Всё из чугуна, потому что железа в таком количестве у меня нет.
Из прошлой жизни я помнил в фильмах полевые кухни, и благодаря этим знаниям имел представление как они должны выглядеть. Длинные сани, запряженные двумя двойками лошадей. Посередине короб из чугунных плит, а внутри короба топка. Чтобы сани под ней не вспыхнули, под короб идёт слой глины с песком в две ладони, а по бокам ещё и войлок, вымоченный в глиняной болтушке. Сверху в короб вмазан котёл, круглый, с ушами, с крышкой на петле. За котлом труба: коленом, чтобы дым уходил вбок и назад, а не в лицо возчику. Дрова в ящике на тех же санях, под задком, и их запас надо будет пополнять на каждой стоянке, чтобы кухня не простаивала в пути.
Ведь это и было главное — варить в пути.
Колонна идёт, кухня едет и варит. Колонна встала на ночь, каша готова. Люди не ищут дрова, не ждут два часа, не стоят у костра мокрые. Поели горячего, поставили шатры, легли. Утром кухня снова варит, пока сворачиваются.
Оставалось решить, как довезти горячее до людей, потому что двести пятьдесят человек не стоят кучей у котла. Сотня растянута по дороге, десятки в карауле, кто-то при конях, кто-то у саней.
Термосы.
Здесь я тоже ничего не выдумывал. Дубовая кадка (емкость) на пять вёдер, с плотной крышкой. Снаружи кадка обшита войлоком в три пальца толщиной, поверх войлока вощёное полотно, чтобы войлок не тянул сырость. И всё это в ящик с ручками, набитый соломой. Два человека несут, один везёт на санках. Каша заливается кипящей, и кипящей же остаётся часа четыре. На морозе меньше, но я рассчитывал хотя бы на три. Этот вопрос был важным, и я решил всё проверить. Велел залить кадку кашей с огня и унести в ледник. Через шесть часов открыл и обжёг палец.
Пять кадок на кухню, кухонь полторы сотни. Семь с половиной сотен кадок с войлоком.
Я представил, сколько нужно всего сделать, и понял, что одному мне в таком деле не обойтись.
Нужен был человек, у которого кузниц больше, чем у меня. И в Москве такой был один.
К Шуйскому я поехал на следующий день.
Отец Алексея, покойный Василий Фёдорович, начинал их ставить ещё при Василии Васильевиче, и с тех пор род Шуйских ковал для войска столько, что об этом знала вся Москва.
Алексей встретил меня во дворе, с Василием на руках. Сын висел у него на шее и пытался оторвать цепь.
— Опять с делом? — спросил он.
— А с чем ещё?
Он вздохнул и передал сына Ксении, после чего мы прошли в горницу, и я развернул перед ним пергамент.
Рассказал всё. Алексей слушал, глядя на рисунок, и лицо у него менялось.
Он воевал и видел то же, что и я.
— Полторы сотни, — сказал он, когда я назвал цифру. — Дим, ты в своём уме?
— Нет. Но других сроков нет.
Он посмотрел на меня, потом снова на рисунок, потом на окно, за которым дымили его кузницы.
— Котлы… это литьё. У меня литейной нет.
— Котлы дам я. Из чугуна. Плиты для короба дам. Твоим надо собрать, оковать, сделать сани, трубы, петли, крышки. И кадки. Кадки бондарям, войлок… у тебя же есть валяльщики?
— Есть.
— Тогда войлок с тебя тоже.
Он помолчал.
— А пушки? Ты же под них литейную держишь.
— Пушек у меня больше сотни, — ответил я. — На Орду хватит, пусть теперь льют котлы.
К чести Алексея, он не стал торговаться. Посидел, посчитал что-то на пальцах, потом встал и вышел. Вернулся через полчаса, и по двору уже бежали его люди.
Мы пошли к кузницам вместе.
Они стояли вдоль берега длинным рядом, одна к одной, под общей крышей на столбах, и в каждой горел горн. Тут я был в последний раз с Андреем Федоровичем. Его брат Василий, узнав, что мне известен секрет создания дамасской стали, хотел его получить, но вскоре отношение ко мне изменилось и давить на меня не стали. Ограничились только покупкой арбалетов по очень выгодной для них цене. А после смерти Василия и Андрея, повода наведаться в кузни у меня не было. И, судя по всему, тут мало что изменилось.
Алексей ходил от горна к горну и кричал. Старший его кузнец, крепкий мужик с глубокой сединой, слушал, кивал и на ходу переспрашивал только по делу: какой ширины плита и сколько её. Я показал на пальцах. Он показал в ответ, сколько такой плиты его люди окуют за день. Мы сошлись на середине.
— Сани твои? — спросил Алексей.
— Мои. — И тут же добавил. — Полозья и настил твои оковывают.
— А трубы? — немного подумав спросил Алексей.
— Трубы твои. Из полосы, свернуть и проклепать. Колено обязательно.
Он кивнул. Потом остановился у крайней кузницы, где двое парней тянули из горна раскалённую полосу, и долго смотрел на неё.
— Дим, — сказал он. — А ты уверен, что это будет работать? Вернее, не так, что это нам нужно?
— Нужно, Алексей, — твёрдо ответил я.
Он хмыкнул и пошёл дальше. А я стоял и смотрел, как парни бьют по полосе, которую собираются превратить в трубу, и, кто знает, может она уже через четыре месяца будет дымить в степи ордынцев.
— Все кузницы перевожу, — подошёл ко мне Алексей. — Заказы на сабли и кольчуги придержу. Бояре повоют… переживут. Только чугун давай без задержек, иначе работа встанет.
