— Прямое попадание в двигатель, машина загорелась, удалось выскочить. Боекомплект рванул, когда к лесу бежали. Башня отлетела, как пробка от бутылки, сами упали, оглушённые. Подняли головы — немцы, пятеро. Окружили, винтовки наставили: «Рус, здавайс!» А у нас оружия — только мой наган за голенищем. Даже гранаты ни одной.
— Положены, вроде, гранаты танкистам? — спросил Максим.
— Положены, — криво улыбнулся Заруба. — В рот тоже много чего положено, да не всё съедено. Не было гранат. Да если б и были… — он махнул рукой. — Взяли нас тёпленькими, в общем. И — в лагерь. Там и сидели, пока вы не пришли.
— Коммунист? — спросил Максим.
— Я? Нет. Не успел вступить. Поэтому и не расстреляли, наверное. Других расстреляли. Прямо там же, на заводском дворе.
Максим посмотрел на часы. Пора было выходить на связь. Показал Косу глазами на дверь. Радист кивнул, взял рацию вышел.
— Посидите здесь, — сказал он танкистам и вышел вслед за Яном.
Постоял, прислушался. Тихо.
Николаева и Озерова он оставил на опушке леса, километрах в трёх отсюда, с приказом наблюдать до вечера и, в случае обнаружения немцев, быстро и тихо, не вступая в бой, возвращаться на заимку.
Пока дозорные не возвращались.
Значит, немцы или не напали на след отряда или вообще пока не поняли, кто им устроил эту небольшую катастрофу.
— Есть связь, командир, — позвал Ян.
— Передавай. Концерт удался. Зрители в восторге. Принял в оркестр трёх новых музыкантов. Гитарист.
Кос споро отстучал радиограмму.
Вскоре пришёл ответ.
«Спасибо за добрые вести. Музыканты под вашу ответственность. Уходите в гостиницу, о месте нового концерта сообщу. Ректор».
Николаев и Озеров появились через полтора часа.
К этому времени погода поменялась.
Набежали серые плотные тучи, небо присело ниже. Повалил густой снег, его тут же подхватил северный ветер, закрутил, понёс над лесом и заимкой вьюжным бесконечным полотном, заметая всё подряд: следы, тропинки и дороги, замёрзшие болота, озёра и реки, луга и поляны, лес и рощи. Всё.
— Немцы идут, — сообщил Николаев. — С собаками.
— Вьюга, — коротко добавил Озеров. — Скоро окрепнет. Это хорошо. Собаки след потеряют.
— Но до заимки, думаю, доберутся? — спросил Максим.
— Думаю, да, — ответил Николаев. — Это егеря, на лыжах и в масхалатах. Матёрые гады.
— Много их?
— Мы насчитали двадцать пять человек. Три собаки, овчарки. Миномёт, пулемёт, пять автоматов.
— Ого, — сказал Максим. — Интересно, как собаки след взяли?
— В лагере были собаки, — сообщил Ульян. — Они наш запах знают. И вообще натасканы на пленных. Могли их взять, они живы остались, в вольерах, их никто не убивал.
Максим припомнил. Действительно, он слышал собачий лай при налёте на лагерь, но не придал этому значения.
Чёрт, а надо было придать.
Ладно, теперь поздно сетовать.
— Что делать будем, командир? — спросил разговорчивый Кос. — Уходить? Пурга следы заметёт, Савватий правильно говорит.
— Да, уходить, — сказал Максим. — Но не сразу.
Немцы появлялись из пурги медленно, постепенно, друг за другом.
Так появляется изображение на фотобумаге под влиянием проявителя, подумал Максим.
В отрочестве он ненадолго увлёкся древним фотографированием на плёнку и даже научился печатать фотографии. Потом надоело.
Собачий лай они услышали издалека. Но теперь, вблизи, собаки не лаяли, только хрипели, задыхаясь и вывалив языки. Устали.
Ещё бы не устать по такому снегу.
Егеря на лыжах, в облепленных снегом масхалатах, с оружием наизготовку, окружили заимку. Их командир профессионально показал рукой: «Двое — внутрь. Остальным ждать».
Двое с автоматами в руках сняли лыжи, вошли в заимку.
«Ждать» — показал Максим Озерову, лежащему рядом. Взрывник ответил ему спокойным взглядом — знаю, мол.
Из дверей заимки высунулся егерь.
— Здесь никого, герр лейтенант, — сообщил в голос. — Они ушли.
— Дерьмо, — выругался офицер. — Чёртова русская зима. И собаки потеряли след.
— Собакам надо отдохнуть, — сообщил один из егерей. — Они вымотались.
— Нам тоже не помешает, — сказал лейтенант. — Гоняться за русскими по лесам да ещё зимой… То ещё развлечение. Так, курим десять минут, потом решу, что дальше. Командиры отделений — за мной. Руммениге и Белла — в охранение. Остальным ждать здесь. Можете укрыться от ветра за этой. из-буш-кой.
Последнее слово он произнёс по-русски и, явно довольный собой, вошёл в заимку. Трое егерей последовали за ним.
Остальные сняли лыжи, сгрудились у стены, с подветренной стороны.
Защёлкали крышки зажигалок, шипя, вспыхнули спички, потянуло табачным дымом.
Двое егерей разошлись от заимки по сторонам, вглядываясь в снежную пелену.
«Твой — справа, мой — слева», — показал Максим Николаеву.
Снайпер кивнул, приник к винтовке.
Они выстрелили одновременно.
Руммениге и Белла упали в снег с простреленными головами.
Савватий Озеров, крутанул ручку подрывной машины, и хорошо заминированная заимка взлетела на воздух.
Тут же ударил пулемёт Герсамия, выкашивая тех, кто остался в живых.
Через четверть часа, добив раненых егерей и собак, забрав боеприпасы, уцелевший ручной пулёмёт, три автомата, пару винтовок, несколько масхалатов и три пары лыж, отряд скрылся в лесу.
Пурга ещё усилилась, и густо летящий русский снег белым саваном укрывал мёртвых егерей, трупы овчарок и остатки охотничьей заимки.
Глава девятнадцатая
— Жрать охота, — сообщил Ян Кос, облизывая ложку. — Лично я не наелся. Ты, командир, у нас двужильный, oczywiście [24], и вообще иногда кажется, что можешь духом святым питаться, но мы, твои подчинённые, люди простые, и нам требуется еда в количествах, достаточных для полноценного функционирования организма.
Савватий Озеров завороженно слушал речь поляка. Сам крайне немногословный, он с большим пиитетом относился к таланту радиста трепать языком по любому поводу. Однажды Максим не выдержал и спросил, что такого интересного тот находит в речах Янека.
— Это как радио, — ответил тот коротко.
— А вам, кержакам, разве радио слушать можно? — поинтересовался неугомонный Кос.
— Мы не кержаки. Титовцы, — бесстрастно сказал Озеров. — Нельзя, — потом подумал и ответил, подмигнув. — Но если очень хочется, то можно.
Отряд сидел в землянке, выкопанной ещё до них в густом лесу неподалёку от речки Суходревка.
Таких землянок здесь было выкопано три — одна побольше и две поменьше. В той, что побольше оборудовали жильё, руководствуясь принципом в тесноте да не в обиде. Небольшие отвели под склады и хозяйственные помещения.
Они догадывались, что землянки, скорее всего, устроили партизаны, но потом по каким-то причинам покинули это место. Как бы то ни было, пришлись они отряду как нельзя кстати.
Отсюда до окраин Малоярославца было по прямой около двенадцати километров.
Снаружи царили снег, мороз и двадцатое декабря тысяча девятьсот сорок первого года.
В землянке тоже было двадцатое декабря, только без снега и мороза. Можно сказать, что было даже тепло. По крайней мере, их походная печка, которая уже не раз выручала отряд, старалась вовсю.
Контрнаступление Красной Армии началось пятого декабря. В точности, как и сообщал КИР.
И вот сегодня, двадцатого декабря, они находились уже неподалёку от Малоярославца, как и было первоначально задумано.
Путь сюда был долог.
После успешной операции на железнодорожной станции Вязьмы и освобождения пленных красноармейцев, прошёл без малого месяц.
Что такое месяц на войне?
Целая жизнь.
Это Максим мог сказать с полной уверенностью. Ему, воевавшему чуть больше четырёх месяцев, иногда казалось, что прошли годы с того дня, тринадцатого августа, когда он провалился в пространстве и времени, переместившись вместе со своим космическим кораблём из окрестностей Юпитера в болото возле села Лугины Коростенского района Житомирской области.
