Ревизия (СИ) - Старый Денис

Апраксин замолчал, ловя дыхание. Внешне он выглядел как триумфатор.

— Тридцать четыре в линии… — тихо, почти шепотом повторил я. — Красиво поешь, Федор. Гладко. Кот Баюн, твою мать.

Я взял лежащий рядом со мной лист бумаги и стал читать аналитическую записку. Причем она составлена была впопыхах, так, из того, о чем знали многие, даже при дворе, о чем шептались в трактирах, в Кронштате говорили в полный голос. Нужна была более детальная аналитика и не тайными методами добытая.

Я стал читать:

— Что же скрывается за этим парадным фасадом, что ты, брехун, напел мне тут. Сказал ли ты о том, что из тридцати четырех линкоров добрая треть уже сейчас, стоя у пирсов Кронштадта, черпает воду из-за рассохшихся швов? Лес рубили сырым, торопились. Разумею. Нужно было быстро, война… — я сделал паузу.

Головы в плечи моряки не втянули, не испугались до животного страха, но лица стали особенно напряженными.

— А вот еще, президент… «Гангут» гниет на глазах, тиммеровка жрет деньги, как прорва, а казна Адмиралтейства пуста — проворовались интенданты. Или ты? — последние слова звучали особенно угрожающе.

Конечно в Петербурге уже все знали, что я конфискую имущество и Меншикова и что «раздел» Долгоруковых, изымаю все ценное у Юсуповых, Толстых… Так что слов на ветер не бросаю.

— Государь, хоть казните меня, ваше величество, но за каждую ефимку отвечу. Флоту уже как год ничего из казны не приходило. Офицеров отправляю по имениям ихним, дабы кормились…

— Так ты, сученыш, и дальше мне рассказывать станешь, что все хорошо. И что бриты содрогаются от поступи наших линейных кораблей? — я вновь взял в руки аналитическую записку, удобнее, все же неприятные ощущения отвлекали, уместился в кресле. — Из «двадцати восьми тысяч добрых молодцев» тысячи лежат в цинготных лазаретах, а жалованье задерживают месяцами. Если сейчас вывести всю эту армаду в шторм — половина пойдет на дно без единого шведского ядра. Гнилые все… и были гнилыми уже тогда, как на Мадагаскар два фрегата отправляли. Ничего за три года не изменилось.

— Так ведь истинная правда, Государь! По реестру… говорю. Коли есть в реестре корабль, так…

— По реестру, — перебил его я. — А помпы на стоянке по скольку часов в день качают? Сильно ли сырой дуб плачет, Федор Матвеич?

Апраксин вздрогнул. Понял, что попал, как кур в отщип.

— Течи малые имеются, Государь, — голос Апраксина дрогнул, утратив бравурность. Он поспешно сглотнул. — Обыкновенное дело. Дерево дышит. Плотники не спят, смолят денно и нощно. Всё исправим. К навигации корабли будут как картинка.

Я долго смотрел на него. Ясно, что старый друг моего реципиента лжет, прикрывая воровство и халатность ведомства. Но сил на то, чтобы прямо сейчас разнести Адмиралтейств-коллегию в щепки, поднять на дыбу казнокрадов и самолично с топором спуститься в доки, у меня не было. И желания. Поставить вместо Апраксина можно кого иного. Но может старик сам исправил бы положение?

— Федор, ты смоли корабли. И моли Бога, чтобы я по весне сам в Кронштадт не нагрянул… гниль твою пальцем ковырять. Будет так, что хоть один корабль течь даст… потечет и кровушка твоя…

— Излагаю свою волю. Я ведь ясно отписал вам заранее: мне нужны подлинные сведения. Какие корабли находятся в строю и могут прямо сейчас сняться с якоря? Какие из них способны выйти в океан сквозь датские проливы, а не просто пугать чаек на рейде? Что гниет недостроенным на верфях? С какими сложностями вы столкнулись? И главное: сколько вымпелов в самую ближайшую навигацию превратится в труху, потому что строились из сырого леса⁈ — почти кричал я. — Помните! Ошибаться можно, лгать нельзя! И как сушить быстро лес я расскажу позже.

Я подался вперед, впиваясь взглядом в побледневшее лицо президента Адмиралтейств-коллегии.

— Сразу говорю, господа: бравурных и хвалебных реляций мне не нужно. Уберите это, — мой голос лязгнул холодным железом, отсекая все заготовленные славословия.

Я бросил эти вопросы в лицо адмиралам, словно горсть картечи, с ходу задавая жестокий тон этому совещанию.

Апраксин растерялся. Он замер с полуоткрытым ртом, а свиток в его руках мелко задрожал. Я знал — и память моего реципиента это подтверждала, — что Федор Матвеевич человек деятельный, преданный, не трус. Но сейчас передо мной стоял глубоко уставший старик, чьи плечи гнулись под тяжестью прожитых лет и неподъемного груза ответственности.

Однако, глядя на него, я отчетливо понимал: вина за катастрофу лежит не только на Апраксине. Проблема исходила от того, в чьем теле я сейчас находился. От Петра. Да на всех собравшихся и не только на них.

Как так получается, что морских офицеров сотнями отправляют жиры нарабатывать у себя в поместьях. С личным составом никто, или почти никто не занимается.

Флот… В этой реальности он стал похож на игрушку в руках одержимого ребенка. Игрушку, о которой тот долго мечтал, выпрашивал, строил своими руками, самозабвенно играл с ней, пугая соседей. Но время шло. Ребенок вырос, война со Швецией, ради которой всё это затевалось, отгремела. Игрушка выполнила свою функцию, и интерес к ней начал стремительно остывать. Появились другие, более насущные государственные «уроки», новые вызовы. А деревянные линкоры и фрегаты остались брошенными в сыром чулане Балтики — гнить без должного ухода, денег и внимания.

— Отчего замолчали, господин президент? — я прищурился, тихим, но пробирающим до костей шепотом разрезая повисшую тишину. — Или ты думаешь, я сам не узнаю правды? Не знаю, что флот гнали в спешке, рубили из сырого дерева? Что суровые балтийские воды и ракушки источили днища так, что плотники не успевают ставить заплаты? В лучшем случае лишь треть наших кораблей сможет выйти в море следующей весной, не пойдя ко дну от собственной течи! Я не прав⁈ Или эта бумага не права?

Я потряс бумагой.

Суровая, тягучая, уродливая правда всей своей свинцовой тяжестью рухнула на плечи присутствующих в зале морских волков. Это была та самая правда, от которой они так старательно отворачивались. Каждый, кто отвечал за флот, словно заключил негласный пакт о молчании. Им всем безумно хотелось забыть, что Россия уже не та блистательная, несокрушимая морская держава, какой была всего лет пять назад на пике Северной войны.

Старые корабли, купленные в Европе за бешеные деньги, износились до состояния плавучих дров. Новые, построенные дома, сгнили из-за спешки и мокрой древесины. Доки были забиты калеками, требующими бесконечного ремонта, и эта прорва сжирала все ресурсы, не давая заложить на стапелях ни одного нового, современного фрегата. Ну и воровство, из-за которого до флота вроде бы как даже не дошли.

Апраксин тяжело сглотнул, по его лбу покатилась крупная капля пота. Он попытался что-то сказать, но слова застряли в пересохшем горле.

— Если тебе, Федор Матвеевич, пока сказать мне нечего, то иди и работай, — я резко откинулся на спинку кресла, вынося приговор этому беспомощному молчанию. — И всех своих заставляй работать. До седьмого пота. Чтобы все адмиралы и капитаны были на тех местах, что им отряжены уставом, а не просиживали штаны по столичным домам да в уютных усадьбах. Возвращать всех из отпусков. Работы будет много и для всех. И я пришлю Остермана с фискалами, дабы выяснить, куда делись деньги на флот. Из казны они ушли.

Я выдержал паузу, позволив своим словам впитаться в их сознание.

— Сроку даю тебе неделю, Апраксин. И не только для того, чтобы ты с точностью до гвоздя доложил мне, какие корабли еще годны к бою, а какие пора пустить на дрова. Ты принесешь мне стратегию. Пошаговый план спасения флота от полного упадка. И горе тебе, если там будет хоть слово лжи.

Я замолчал, скрестив руки на груди. Апраксин стоял посреди великолепного зала, совершенно раздавленный, растерянный, не понимая, как вести себя с этим новым, пугающе прагматичным и безжалостным государем. Он только тяжело дышал и растерянно хлопал ресницами, глядя на меня воспаленными стариковскими глазами. Иллюзии рухнули. Впереди был только тяжелый, кровавый труд.