Самозванец (СИ) - Коллингвуд Виктор

Пока швейцарец Горнер с помощью матросов бережно, словно хрустальную вазу, устанавливал на палубе свой драгоценный ящик со станком, к борту «Надежды» подошла еще одна, совсем крошечная портовая лодка.

Вахтенный принял с нее увесистую кожаную суму. Старший офицер Ратманов, стоявший неподалеку, по-хозяйски запустил туда руку, перебирая казенные пакеты, и вдруг победно ухмыльнулся, подняв взгляд на меня.

— Эй, граф! — Макар Иванович помахал в воздухе запечатанным конвертом. — Письмо касательно вашей светлости! С берега дослали!

Я неспешно подошел к фальшборту, сохраняя на лице абсолютную, непроницаемую скуку столичного аристократа, хотя мозг мгновенно перешел в турбо-режим.

«Ответ Крузенштерну из Академии Художеств? Неужели так быстро? — пронеслась в голове холодная мысль. — Черт. Не ожидал такой прыти от местной датской почты».

И что делать? Черт, он же сейчас узнает что я не художник!

Глава 16

Я тут же начал прикидывать, как буду отшивать взбешенного капитана, если тот начнет качать права. «Ошиблись писарчуки в Петербурге, с кем не бывает? Перепутали отчество, написали Иваныч вместо Петровича. Я граф? Граф. Толстой? Толстой. Чего вам еще надо, Иван Федорович? Что за канцелярские придирки перед выходом в океан?»

Однако, к моему удивлению, Ратманов вложил письмо мне в руку. Значит, не Крузенштерну, а лично мне! Таак… Никаких казенных штемпелей. На плотной бумаге красовалась знакомая до боли сургучная печать с родовым гербом Толстых. От отца!

— Благодарю, лейтенант, — сухо кивнул я, небрежно ломая сургуч и отходя к грот-мачте.

Развернув послание, быстро пробежал глазами по убористым, полным праведного гнева строчкам графа Ивана Андреевича.

Оказалось, все дело в той интрижке с Луизой Боденовой. Девица, видимо, не смогла держать язык за зубами (а может, сболтнул кто-то из моих приятелей), — теперь, в общем-то, неважно. Суть в том что из-за этого инцидента на отца ополчился тот самый князь Мещерский — фигура в Правительствующем Сенате, как оказалось крайне влиятельная и к тому же злопамятная.

«…Этот вельможа теперь делает мне всяческие препоны по службе, — негодовал в письме отец. — Если князь продолжит свои гонения и утопит мою сенаторскую карьеру, нашей семье придется несладко! Чего доброго, придется съехать из Петербурга в поместье, в глушь, да затянуть пояса. А ведь нам еще твоих братьев надо на ноги ставить, да и сестру без хорошего приданого замуж не выдать! Твое легкомыслие, Федор, ставит под удар наше будущее…»

Прочитав эту дистанционную отповедь, я почему-то не испытал никакого ужаса или жгучего стыда. Что ко мне привязались? Ну, переспал с Луизой, да. Дело молодое. А то, что престарелый ушлепок князь вдруг решил сделать из этого драму и пойти войной на моего родителя (ни в чем, вообще-то, перед ним не виноватого) — это уж, извините, форс-мажор.

'Папаша, видно, всю жизнь хотел идеального сынулю, — усмехнулся я про себя, раскуривая трубку. — Слугу царю, отца солдатам. Чтобы ходил по струнке и честь семьи блюл. Но, блин, идеального ничего в этом мире нет, граф Иван Андреич! Разве что идеальный газ у физиков, и еще этот, как его… сферический конь в вакууме, вот. А люди — они живые, с недостатками.

А вот Мещерский — та еще гнида! Решил, значит, от обиды удариться в интриги, чтобы выжать моего отца из Сената и обнулить влияние семьи. Хотя чего я? У него на морде все было написано.

Ничего, разберемся!

Ну-ну, князь, — я выпустил в серое балтийское небо струю густого табачного дыма. — Занимайся пока своими сенатскими крысиными бегами. Я в этой поездке сколочу такой капитал, что по возвращении в Петербург весь Сенат можно будет купить оптом, вместе со всеми швейцарами, лакеями и лепниной'.

Вскоре мы отчалили. Датские берега таяли в серой, промозглой дымке, и вместе с ними исчезало обманчивое спокойствие Балтики. Меня отплытие радовало особенно сильно — мы отчалили до того как Крузенштерн получил ответ из Академии Художеств в Петербурге. Конечно, письмо теперь последует за нами, на Мадейру, затем — в Бразилию, и так далее, передаваемое от корабля к кораблю. Но, даст бог, дорогой затеряется.

Как только мы миновали проливы и вышли в Северное море, природа словно решила показать нам, что всё предыдущее было лишь легкой разминкой перед настоящим делом.

Северное море встретило нас неласково. Очень быстро все поняли, почему моряки недолюбливают этот путь. Здесь не было длинных океанских валов, на которых судно плавно взлетает и падает, и которые так ценят серферы. Из-за малых глубин волна тут «короткая», рваная и невероятно частая. Корабль не качало, его колотило. «Надежда» превратилась в огромный барабан, по которому со всех сторон лупили кувалдами весом в несколько тонн.

Это была не качка, а какая-то дьявольская вибрация вперемешку с резкими провалами в бездну. Стоять на ногах без опоры стало невозможно. Мир сузился до поручня, за который ты держишься побелевшими пальцами, и свинцового горизонта, который то взлетал к самому зениту, то рушился куда-то под киль.

Хуже всех пришлось моему Архипычу. Если на Балтике он просто выглядел приболевшим, то теперь мой верный слуга перешел в разряд живых мертвецов. Он лежал в каюте на рундуке, вцепившись в него так, словно это был последний обломок суши во вселенной. Лицо его приобрело отчетливый оттенок лежалого лимона, а глаза выражали такую вселенскую скорбь, что на него больно было смотреть.

— Батюшка… Фёдор Иванович… — шептал он в те редкие моменты, когда желудок давал ему передышку. — За что ж мы… в ад-то при жизни попали? Лучше б меня в рекруты отдали, под пули… там хоть земля под ногами не елозит…

— Терпи, Архипыч, — подбадривал я его, хотя у самого внутри всё сжималось в тугой узел. — До Англии дойдем — твердую землю тебе куплю, хоть на час.

Я, как ни странно, держался. Тошнота подступала к горлу, но я давил её злостью и любопытством. Однако и меня прогнали с палубы. Макар Ратманов, заметив меня, тут же прислал мичмана Беллинсгаузена с настоятельной просьбой спуститься вниз.

Матросы у помп работали на износ. Все паруса были спущены, и теперь корабль дрейфовал по воле волн. Пассажиры старались сидеть в своих каютах, не выходя на палубу: одно неверное движение — и поминай, как звали. В мою «каюту» через щели орудийного порта вовсю хлестала вода. В кают-компании так и вообще, воды было чуть ли не по колено.

Шторм длился двое суток. Все краски исчезли. Мир стал монохромным: сто оттенков серого, от грязно-белой пены до чернильно-стальных провалов между волнами. Горячей еды не видели уже вторые сутки — огонь в камбузе разводить было просто опасно, всё заливало. Грызли сухари и холодную солонину, запивая это дело кислым вином, которое отдавало медью и плесенью.

Наконец, на третий день буря начала стихать, но работа помп не прекращалась. «Надежда» продолжала «пить» воду так, словно у неё трубы горели после недельного запоя. Звук помп стал фоновым шумом нашей жизни — хлюпающее напоминание о том, что между нами и морским дном стоит всего лишь несколько дюймов сомнительной древесины.

Иван Федорович Крузенштерн все это время пребывал в состоянии той высокой, аристократической меланхолии, которая бывает у владельца «Мерседеса», обнаружившего, что ему у официального дилера вместо первоклассного немецкого масла залили отработку из трактора. Всем стало понятно — на таком текущем корыте мы далеко не уплывем.

Улучив момент, я решил прощупать почву — что капитан думает о происходящем.

— Послушайте, Иван Федорович, вам не кажется, что для трехлетнего судна Надежда как-то слишком сильно протекает? Судя по всему, мы скоро сможем разводить в трюме рыбу и продавать ее туземцам Аляски!

Крузенштерн медленно поднял на меня глаза. Взгляд был тяжелым, как пушечное ядро.

— Граф, ваша ирония уместна в столичных гостиных, но не здесь. Корабль течет. Это… бывает. Дерево — живой материал. Оно дышит.