Я уничтожил Америку 4. Назад в СССР (СИ) - Калинин Алексей

Через минуту ожидания балахоны слева расступились и двое мужчин в костюмах, но с масками на лицах, протолкнули вперёд какого-то чернокожего мужчину. Мужчина был невероятно грязен. Одежда рваная, на разбухшей роже следы всех возможных пороков. Таких в будущем будут называть бомжами, а сейчас просто зовут бездомными.

Мужчина сделал несколько неверных движений. Встал у стены и чуть прикрыл глаза. Блаженно улыбнулся и показал осколки почерневших зубов во рту. Да он чем-то накачан! Наркотой? Или пьян в зюзю?

И что с этим бомжом делать? Причесать и придать человеческий вид? Да его даже касаться противно.

Внезапно общий ритм дыхания в полукруге изменился. Маски слегка повернулись к центру, давая дорогу высокой фигуре в таком же черном балахоне. Движения скупы и уверенны. В руках он держал небольшой ларец.

— Мы здесь ради улучшения мира, — произнес он тихо, но так, что слово прозвучало на весь сад. — Докажите, что вы тоже способны улучшить мир! Уничтожьте грязь, которая напрасно отнимает деньги налогоплательщиков! Сотрите с лица белого мира этот мерзкий нарост! Только подарив смерть отребью вы сможете облегчить жизнь хороших людей!

Крышка ларца откинулась. Внутри, на бархате темно-синего цвета лежал револьвер. Он протянул его мне.

— Подтвердите ваш выбор. Свяжите себя кровью с истинными ревнителями традиций и вершителями судеб.

Я посмотрел на человека в маске вопросительно.

— Убейте его, — последовала инструкция.

В воздухе повисла тягучая ватная тишина. Шуршание шелка прекратилось, и теперь сад наполнился лишь звуком моего собственного сердца, отчаянно стучащего в груди. Взгляд скользнул с блестящей стали револьвера на жалкую фигуру у стены. Бомж что-то невнятно бормотал, улыбаясь своим гнилым ртом какому-то внутреннему видению. Он был не человеком, а пародией на него, сгустком грязи и порока.

Именно так они и хотели, чтобы я на него смотрел. Не как на человека, а как на проблему. Как на симптом болезни мира, который нужно прижечь.

«Я всегда был готов», — прозвучали в памяти мои собственные слова.

Сейчас они были не пустым бахвальством. Это была цена входа. Цена власти.

Ну что же, цена вхождения вполне осознанна. Если бы я не знал, что это всего лишь спектакль, то должен был испугаться. Всё-таки убийство человека сдвигает кое-что в мозгу человека и делает его сообщником.

Должен был испугаться. Но это лишь спектакль, в финале которого уничтожается чёрный раб. Непременный атрибут вступления. Словно кандидат мажется кровью убитого и становится с другими заодно. Круговая порука, мать её…

Бильдергбергский клуб никогда не допускал в свои ряды негров. Этот клуб, созданный нацистом и при поддержке других нацистов, всегда отличался расизмом самой чистой воды. Даже в моё время Барака Обаму пригласили с очень большой натяжкой. Скорее всего потому, что он является полукровкой, а не чистокровным негром.

Я медленно, почти церемониально, протянул руку и взял револьвер. Рукоять была холодной и невероятно тяжелой. Не столько от металла, сколько от того, что она символизировала. Вес выбора. Вес точки невозврата. Убей и замажешься навсегда…

Я поднял оружие. Мужик у стены, поймав движение, мутно взглянул на меня. В его глазах не было страха, лишь пустота и наркотический туман. Он не понимал, что происходит. Для него это было просто еще одним странным сном.

И это ещё один акт спектакля. Сколько его раз убивали за время приёма? Сколько кандидатов, столько и убийств. В него стреляют, он картинно взмахивает руками и падает… падает на кирпич, который светлее остальных!

Из-под него брызжет заложенная кровь, а потом тело картинно сползает по стене, оставляя красный след.

— Не надо, сэр, — проговорил приговорённый невнятно, с трудом выталкивая слова. — Прошу вас… у меня дети… Пощадите…

Что это? Его голова прояснилась? Или всё также не выходит из образа?

— Мир улучшается не благотворительностью, а решительными действиями, — сказал я, и постарался, чтобы голос прозвучал чужим, металлическим, идеально вписавшись в риторику действия. — Сострадание к слабому — это роскошь, которую не может позволить себе сильный. А слабость — это порок, который нужно искоренять.

Вроде достаточно пафосно. Нести чушь с пафосно-напыщенной харей — вот чем занимались европейские руководители в моём времени. Так что мне было у кого поучиться.

Я прицелился. Направил ствол в грудь, в ту самую «грязь», о которой они говорили. Чтобы стереть нарост. Чтобы очистить мир.

Грохот выстрела ударил по барабанным перепонкам, разорвав тишину сада неестественным, чудовищным звуком. Эхо раскатилось меж деревьев. Тело у стены дёрнулось и безвольно осело, на темной одежде быстро расползалось еще более темное пятно. За падением последовало картинное рисование красным на стене.

В эту же секунду снова заиграл вальс в кустах орешника. Словно музыкант ждал команды и вот она прозвучала.

Я не почувствовал ничего. Ни страха, ни отвращения, ни триумфа. Лишь ледяную пустоту и удовлетворение от правильно выполненной задачи. Я опустил руку с дымящимся револьвером.

Затем все фигуры выставили перед собой кулаки. Как по команде они раскрыли сжатые кулаки. На ладонях лежали небольшие белые шары, размером с вишню. Только у одного был чёрный шар.

После трёхсекундной паузы кулаки сжались. Руки опустились. Что это значило? Я принят? Мне сейчас вручат значок Бильдергбергского октябрёнка?

Высокая фигура в балахоне сделал шаг. Из-под капюшона на меня взглянули не глаза, а два океана абсолютного, безразличного спокойствия.

— Добро пожаловать в круг избранных, — произнес он, беря у меня оружие и возвращая в ларец. — Ваша решимость доказана. Теперь ваши враги — наши враги. Ваши цели — наши цели. И помните: сила, которую вы обретаете сегодня, проистекает из готовности делать то, на что другие не способны.

Он положил руку мне на плечо. Его прикосновение было таким же холодным, как рукоять револьвера.

— А теперь пойдемте. На сегодня ваша проверка закончена. С вами свяжутся и обязательно просветят о дальнейшем месте собрания.

Справа балахоны расступились, давая нам дорогу. Мы двинулись по той же траектории, по которой недавно прошёлся ещё один кандидат. Я шёл спокойно. Слышал, как за спиной раздалось шевеление. Не стал оборачиваться. И так понятно, что это «убитый негр» подготавливал стену к новой казни. Зачищал, убирал, подготавливал новый заряд краски.

Двери вдалеке распахнулись. Похоже, что заводили ещё одного кандидата. Что же, конвейер по проверке работал на отлично. Без сбоев и проволочек. Только это вовсе не был клуб. Это была всего лишь его прихожая. Актёры, подсадные утки.

Вряд ли богатеи и властители умов будут заниматься такой хренью. Время для них слишком ценно, чтобы делать такие глупости.

Меня провели коридорами до выхода, где уже ждал подготовленный чёрный автомобиль. Думаю, что за время моего отсутствия в него напихали жучков столько, сколько клопов в матрасе грязной ночлежки.

А что? Это всего лишь первый эпизод. Проверка Генри Вилсона только началась. Эх, если бы знал настоящий Генри Вилсон, что его именем и его жизнью будут так распоряжаться — тогда не стал бы сворачивать шею в своём винном погребке. А может и стал бы.

Когда я его нашёл, то он уже лежал три дня без дыхания. Нет, он сам умер, без моей помощи. Просто споткнулся на ступеньке и неудачно упал. О его смерти я тоже узнал заранее, когда готовился к перемещению сознания. Пришлось прокрасться в дом этого человека, чтобы спрятать тело, а самому нанести должный грим и взять личину предпринимателя.

Теперь Генри Вилсон тихо покоится под яблоней в своём саду, а под его именем и фамилией вступает в клуб властителей земли советский гражданин. На моё счастье Генри к этому моменту успел развестись с женой, а детей они не заимели. С родителями он давно не общался, поэтому раскрыть мою легенду было некому.

А я знал про Генри многое… Ведь именно под его маской мне предстояло наносить решающие удары. И я подготовился.