Инженер Петра Великого 15 (СИ) - Гросов Виктор

Петр шагнул к стене, где была распята на деревянной раме подробная карта Европы.

— Южный фланг мы прикрыли. Шереметев пишет, что татары поджали хвосты, а турки зализывают раны, не решаясь высунуться из крепостей. Но это лишь отрубленная голова гидры. Туловище живо. И оно копит яд.

— Кто?

— Коалиция. Вена и Лондон. Они полагают, что мы обескровлены, что мы в трауре по нашему «погибшему гению». Прекрасно. Пусть тешат себя иллюзиями, пока мы готовим капкан, который переломит им хребет.

Екатерина наблюдала за мужем с привычной смесью тревоги и восторга. Он снова вел большую игру, выкладывая на сукно истории последние золотые.

— Смирнов — наш козырь, — рубя слова, произнес царь. — Он строит нам будущее, пока враги живут прошлым.

Палец царя, грубый, с траурной каймой въевшегося под ногти металла, по-хозяйски прошелся по пергаменту, сминая государственные границы и форсируя реки.

— Враги… Их слишком много, Катя. И цель у них одна: загнать нас обратно в болото, заставить торговать пенькой и не высовывать носа из медвежьей берлоги.

Ноготь с силой впился в центр Европы.

— Австрия. Хищник. Смотрит на нас как на добычу, ворует нашу сталь, пытается скопировать замки наших фузей. Они считают нас варварами, случайно укравшими секрет огня у богов.

Палец скользнул вниз, к Черному морю.

— Османы. Раненый зверь. Они боятся, но страх лишь питает их злобу. Они затаились, ожидая момента вонзить ятаган в спину.

— Но мы же разбили их, — тихо возразила Екатерина.

— Мы их напугали. Это временно. Ужас выветрится, а жажда реванша останется.

Петр резко развернулся на каблуках. В его глазах полыхнул холодный, расчетливый огонь.

— Но есть кукловод. Тот, кто дергает за ниточки и вкладывает пистолеты в руки убийц.

Его палец, минуя континент, уперся в остров на краю карты.

— Англичанка, — слово вылетело изо рта как свинцовая пуля. — Вот где игла Кощея. Сидят на своем острове, отгородившись Ла-Маншем, и мнят себя неуязвимыми. Платят шпионам, мутят воду, стравливают нас со всеми подряд, лишь бы оставаться единственной владычицей морей. Она не потерпит конкурента.

Петр зашагал по террасе, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Доски пола жалобно стонали под его тяжестью.

— Лондон — это мозг. Пока он цел, покоя не будет. Мы можем сжечь Вену или разнести Стамбул, но Остров купит новых ландскнехтов, вырастит новых врагов.

— Ты хочешь воевать с Британией? — Екатерина зябко повела плечами, чувствуя подступающий холод. — У них лучший флот в мире…

— У них — дрова и тряпки! — рявкнул Петр, перебивая. — Гнилые доски, молящиеся на переменчивый ветер. А Смирнов… Смирнов дал мне чертежи иной силы. Железной.

Он замер, глядя на темнеющую воду Невы.

— Мы построим этот флот, Катя. Здесь, на балтийских стапелях, и на юге. Мы спустим на воду армаду, от вида которой Европа поседеет за ночь. Дымящие левиафаны, закованные в броню, идущие против ветра, против течения, против воли самого Господа Бога. И мы войдем в Темзу. Я хочу видеть, как горит их Сити. Я хочу видеть, как их надменные лорды бегут, теряя напудренные парики. Это будет мой последний поход. Удар прямо в сердце.

Словно отвечая на его вызов, со стороны реки донесся звук.

Низкий, утробный, вибрирующий рев разорвал тишину вечера. Это не был ни гром пушки, ни звон колокола. Это был голос Машины, заставляющий вибрировать саму грудную клетку.

Петр вздрогнул. Надкушенное яблоко полетело в сторону. В два прыжка он оказался у резных перил и перегнулся через них, жадно вглядываясь в серую, рябую гладь Невы.

Там, у слияния реки с Финским заливом, где привычно белели паруса рыбацких шаланд, в небо вгрызался столб черного, жирного дыма. Он стоял вертикально, игнорируя ветер, словно мрачная колонна, подпирающая низкое северное небо. И у основания этой колонны, рассекая волны черным носом, шел уродливый, хищный силуэт, не имеющий ничего общего с грацией привычных фрегатов. Ни мачт, устремленных в небо, ни рей, ни белоснежных облаков парусины. Лишь низкий, приземистый корпус, обшитый темным листовым железом, сидящий в воде глубоко, словно готовый к прыжку зверь. Посреди палубы, словно дерзкий вызов небесам, торчала высокая, закопченная труба, яростно плюющаяся искрами и дымом.

А по бокам…

Там, в бурунах пены, вращались исполинские колеса. Широкие лопасти, подобные тем, что крутят жернова на мельницах, с ритмичным грохотом били по воде, вгрызаясь в речную гладь и толкая железную тушу вперед.

Первенец. «Ялик № 1». Тот самый монстр, чьи чертежи Смирнов набрасывал пару месяцев назад. Тот самый, которого «птенцы» — Нартов, Федька, Дюпре — тайком собирали в закрытых эллингах Охты, пока граф Небылицын «умирал» для мира и воскресал для дела Смирнов.

Нева, здесь особенно быстрая и злая, привыкшая ломать хребты галерам и выматывать гребцов до кровавой пены, бессильно обтекала железные борта. Пароход плевал на течение. Он полз медленно, тяжело, с натужным гулом, но с пугающей неотвратимостью. Без парусов. Без весел. Без унизительных молитв о попутном ветре.

Он шел силой огня, запертого в железное брюхо. Силой сжатого пара, толкающего поршни, вращающего валы, ломающего сопротивление стихии.

Пальцы Петра впились в камень перил. Глаза, расширенные от напряжения, слезились от ветра, но моргнуть он не мог. Перед ним, разваливая воду форштевнем, плыла лодка. Конец страха перед штилем. Конец зависимости от капризов природы.

— Слышишь? — прошептал он, не в силах оторвать взгляд от черного дыма. — Слышишь, как оно дышит? Зверь. Настоящий зверь.

Гудок повторился — низкий, басовитый рев, от которого завибрировали стекла дворца. Чайки, беспечно качавшиеся на волнах, с истошными криками шарахнулись в небо, уступая место новому, железному хозяину реки.

— Это оно, Катя. — Голос царя сорвался на хрип. — Будущее. Оно пришло. Машина заработала. Смирнов не соврал. Он опять, дьявол его раздери, не соврал!

Он резко обернулся к жене. Лицо, еще минуту назад искаженное политическими думами, теперь сияло. В глазах плясал тот самый безумный, счастливый огонь, какой горел в них двадцать лет назад, при спуске первого потешного ботика. Только теперь игрушки кончились. Теперь в его ладони лежал ключ от всех океанов мира.

— Теперь держитесь, — выдохнул он, сжимая кулак.

Глава 3

Лето 1709 г.

Свинцовая гладь Ладоги замерла в ожидании шторма, отражая нависшее небо, готовое вот-вот пролиться ледяным дождем. Пронизывающий ветер с озера забирался под промокший кафтан, однако покидать пирс я не собирался, вглядываясь в серую мглу. И ожидание окупилось.

Из-за мыса выполз жирный, стелющийся над водой шлейф антрацитового дыма. Вслед за ним доски настила отозвались дрожью на низкий гул, с каждым мгновением набиравший силу.

«Чух-чух, чух-чух…» — тяжелое дыхание прогресса, ставшее для меня роднее собственного пульса.

Наконец, показался и сам виновник торжества. «Ялик № 1».

Название звучало откровенным издевательством. Еще на этапе чертежей Нартов, скептически поджав губы, окрестил проект «корытом, возомнившим себя Ноевым ковчегом». Приближающаяся громадина лишь подтверждала меткость его слов: черный, угловатый монстр, лишенный даже намека на изящество. Вместо стремительных обводов и белоснежных парусов — плоскодонный ящик, где поверх дубовой обшивки темнели листы кованого железа. По бокам, остервенело взбивая ладожскую воду в грязно-белую пену, вращались исполинские колеса. Плицы молотили по волнам с такой яростью, что брызги долетали до самой рубки.

Вид приближающегося левиафана воскресил в памяти весенние споры с Дюпре, пропитавшие табачным дымом стены моего кабинета. Винт Архимеда, известный человечеству две тысячи лет и воспетый в чертежах Леонардо, безусловно, сулил больший КПД.