Новый каменный век. Дилогия (СИ) - Белин Лев

Я сделал паузу, встретившись взглядом с Ильей, с Аней, с Сергеем, даже с Витей.

— Но, судя по косвенным признакам… у них было колоссальное, нам почти недоступное чувство принадлежности. Быть не песчинкой в мегаполисе, а неотъемлемой, значимой частью маленькой группы. Где твое выживание в прямом смысле в руках других, а их — в твоих.

И тут будто щелкнул тумблер в голове.

— Не было экзистенциального одиночества. Не было паралича бесконечного выбора. Был ясный враг — холод. Ясная цель — пища. Ясный и узкий круг — свои. В этом есть своя… пугающая для нас, но, возможно, невероятно глубокая гармония. Испытывали ли они благоговение, глядя на Млечный Путь, не засвеченный огнями городов? Безусловно. Знали ли они ежедневный страх голода и насильственной смерти? Без сомнения. Их счастье… было иным. Как и их мир.

Я довольно посмотрел на свои старые механические часы с растянутым ремешком. Время вышло.

— Уф, — сказал я, с некоторым усилием поднимаясь на ноги. — Кажется, мы не просто превышили лимит, а устроили полноценный симпозиум. Спасибо. Вы задали вопросы не мне. Вы задали их тем, чьи следы мы ищем в культурном слое.

Я сделал последнюю паузу, обводя взглядом зал, выхватывая знакомые лица.

— И знаете, что я думаю? Мне кажется, они бы вами гордились.

Это была та точка, что должна была не только оставить след в их памяти, но и в сердце. Как бы сентиментально это ни звучало. Но именно эту цель я преследовал.

Я кивнул и повернулся, чтобы собрать свои потрепанные папки. И тогда зал взорвался. Не просто аплодисментами. Громом, треском, искренней бурей, которая обрушилась на меня сзади. Я не обернулся, только отмахнулся рукой, уже стоя в дверном проеме, — жестом, в котором было и смущение, и самоирония, и глубокая, никому не видимая благодарность.

В коридоре было тихо, прохладно и пахло мастикой для полов. Я шел медленно, прислушиваясь к отзвукам шагов. Двери аудитории распахнулись, выпуская поток молодости, смеха, взволнованных обрывков фраз.

Я же стоял у окна, чувствуя под лбом приятную прохладу стекла. Внизу, в осеннем дворе, они рассыпались яркими, несуразными пятнами: алые, синие, кислотно-желтые куртки. Размашистые жесты, взрывы смеха, споры — их энергия была такой плотной, что, казалось, вот-вот растопит первый хрупкий ледок в лужах. Уголки губ сами потянулись вверх. Они несли теперь в себе мои мысли, выданные им как бы в долг, и в этом был странный, тихий триумф. Единственно возможный для меня.

— Стареешь, Коробов. Размяк, — сказал я сам себе. — Хотя куда уже стареть. Трухлявый пень, ха-ха.

Я вернулся в аудиторию и сел на свой старый скрипучий стул.

«Эх! Хотел бы я… — мысль пришла сама собой, тихая и ясная. Хоть и совершенно бессмысленная, как те мечты перед сном. — Хотел бы я не через слои грунта, не по обломкам костей и спекшемуся углю… а своими глазами. Хотя бы на миг. Увидеть, как тот самый снег скрипит под ногой, обутой в сыромятную кожу. Услышать не реконструкцию, а настоящий звук их голоса. Понять, чем пахнет дым их очага. Узнать, какого на самом деле цвета бывает закат над тундростепью, когда в воздухе нет ни одной частицы нашей цивилизации».

Я вытер глаза тыльной стороной ладони. Попало что-то.

«Интересно, сколько бы я там протянул? В молодости ведь крепкий был, да и дрался хорошо. Неделю?» — и тут же обломал сам себя: — «Куда там! Три дня — красная цена!»

С окончанием этой странной, совсем наивной мысли откуда-то из самой глубины, из-под ребер, пришел резкий, обжигающий укол.

— Аа-ах…!

Я ахнул, судорожно рванув воздух. Перед глазами поплыли темные пульсирующие круги. И тогда жизнь пронеслась перед глазами, хоть я никогда в это не верил. И не как линейная пленка, а как огромная, невероятно подробная карта, которую я сам же, того не ведая, и составлял все эти годы.

Вот он, я — мальчишка с сачком для бабочек на крымском раскопе с отцом, и первый в моей жизни кремневый отщеп. Вот армия, выстрелы, команды. Боксерский ринг мелкого регионального турнира. Университет, лекции, профессора. Вот лицо Лены, еще молодой, смеющейся в золотистой пыли алтайского ветра. Вот поколения студентов — такие же, но другие: в дурацких свитерах девяностых, в косухах двухтысячных. Вот ледяное дыхание Диринг-Юряха, хруст мерзлоты под ногами, от которого сводит скулы. Вот ночная тишина лаборатории, нарушаемая только тихим щелчком микроскопа. Сотни лиц, тысячи находок, бесконечные горизонты — все это спрессовалось в один миг, в один невесомый и невероятно плотный сгусток.

— Ну… хоть лекцию закончил… — выдавил я. — А ведь… не такая плохая у меня была жизнь…

Страха не было. Было лишь всепоглощающее тихое любопытство. И усталость. Такая глубокая, что она сама по себе казалась покоем. Я перестал сопротивляться и позволил векам сомкнуться.

Тишина. Абсолютная.

Глава 3

Запах пришел первым, еще до того, как я смог его осознать. Он уже был повсюду. И это было то еще амбре: терпкая вонь звериного жира, сладковатый дух гниющей печенки, едкий дым чадящего костра и поверх всего — медово-трупный, густой запах крови.

Моей? Чужой? Я не знал. Не понимал. Вообще ничего!

И холод. Не осенний озноб, а всепроникающий, лютый мороз, пробирающий до самых костей. Совсем не типичный для начала осени.

«Я в морге, что ли?» — пришла первая мысль. Я четко помнил, что мгновение назад думал, будто все кончено.

Но следом обрушились звуки. Не привычный слуху гул города или тишина кабинета. Это был рев. Низкий, протяжный вой ветра в бескрайней степи, от которого сжимались внутренности. Я лежал на чем-то твердом и холодном.

«Где я? Что происходит?» — пролетали банальные мысли. Я попытался открыть глаза. Веки были тяжелыми, будто примерзшими.

— Хаа-аа…! — вырвался из меня болезненный стон наперебой с хрипом.

Над головой были не светильники аудитории, не больничный потолок, а низкое свинцовое небо, почти касавшееся вершин темных конических шалашей из шкур. Таких шалашей, которые я знал наизусть. Только… по реконструкциям.

— Где… я… — вновь выдавил я, будто кто-то мог ответить.

Попытался приподняться на локтях, и тело отозвалось незнакомой, хрупкой слабостью. Руки, упершиеся в замерзшую землю, были тонкими, жилистыми. Кожа — в ссадинах и синяках, покрытая тонким узором из грязи и чего-то липкого.

Это были не мои руки. Не руки старика.

С трудом повернув голову, я увидел картину, которую до этого знал лишь по аккуратным схемам в учебниках. Тела. Взрослые, могучие тела, вмерзшие в позы последней схватки. Мужчина с копьем в окоченевшей руке. Рядом женщина, прикрывшая собой ребенка. Дальше еще несколько тел. И чудовищные твари — массивные, с косматыми загривками и мощными челюстями.

Гиены.

«Пещерные гиены… — понял я. — Но это же невозможно. Они вымерли больше десяти тысяч лет назад…» — Но мой мозг продолжал анализировать. Произошла битва. Вероятно, нападение на стоянку. Все погибли.

И тут в боку полыхнуло. Я сразу понял, что ранен. Почувствовал, как кровь стекает по бедру, как пульсирует рана. Присмотрелся слезящимися от ветра глазами, прикоснулся дрожащей рукой к боку под шкурами. В нем, чуть ниже ребер, торчал короткий, толстый заостренный обломок кости. Похожий на костяной наконечник дротика. Он вошел глубоко, почти насквозь. В панике ночного боя, в хаосе и неразберихе.

Свой сородич, метнувший наугад? Чужой охотник из враждебной группы? Или я просто оказался на линии броска, пытаясь что-то сделать, схватить, помочь — и получил эту кость в живот?

А пока осматривал себя, понял: я был не охотником. Не воином. Я был мальчишкой. Тринадцать лет от силы. Тело жилистое, но явно куда меньше взрослых. Ладони маленькие, шрамов почти нет.

И в этот момент сознание стало кристально ясным. Я понял.

«Вот это старого занесло…» — всплыло само собой.

Смерть Дмитрия Васильевича Коробова, то бишь моя, и смерть этого юнца слились в одну точку.