Командир. Трилогия (СИ) - Дорин Михаил

— Ну вот и понизили тебя, Михайлов, — проговорил я.

Похлопав себя по груди, в нагрудном кармане гимнастёрки я нащупал что-то твёрдое. Расстегнул пуговицу и вытащил небольшую книжечку с тёмно-серой картонной обложкой.

На лицевой стороне было отпечатано: «Удостоверение личности командного состава РККА».

Я раскрыл документ.

На левой странице была вклеена небольшая чёрно-белая фотография, нижний правый угол которой перекрывала круглая фиолетовая печать и роспись командира 8-й авиационной дивизии. Я всмотрелся в снимок и невольно сжал челюсти.

Имя в удостоверении было моё — Андрей Николаевич Михайлов. Да и с шершавой бумаги на меня смотрел я сам. Те же широкие скулы, тот же подбородок, тот же внимательный взгляд. Только лет на двадцать моложе. Ни морщин у глаз, ни жёстких складок у губ. На фотографии я выглядел совсем ещё пацаном.

Перевёл взгляд на правую страницу, заполненную каллиграфическим почерком. Явно писали чернилами или перьевой ручкой. И уж точно никакой не шариковой. Чернила немного расплылись по бумаге, но надпись читалась предельно ясно: «состоит на действительной службе в 139-м истребительном авиационном полку».

А вот дальше… Мой взгляд намертво зацепился за строчку с датой выдачи документа. Данное удостоверение получено в 1939 году.

Я перечитал эту строчку несколько раз, словно пытаясь найти в ней ошибку. Ещё раз посмотрел на брошенный парашют, потом перевёл взгляд на свои сапоги и потёртую кобуру ТТ на поясе. В голове начал складываться пазл, в который было трудно поверить.

— Солидно я так… приплыл.

Первые признаки того, что умереть мне высшие силы, если такие вообще есть, не позволили. Вот и отправили меня дослуживать в Советский Союз.

Тут же где-то за спиной послышались звуки разрывов. Далеко от меня, но слышно отчётливо. Потом ещё одна серия выстрелов. Так обычно «бахают» стволы калибра не менее 122-мм.

Я начал прикидывать время, в которое попал. Плюс форма на мне и документы в кармане. А ещё со всех сторон то выстрелы из гаубиц, то ощущается запах гари.

В воздухе кружился биплан, который был скорее всего И-153 «Чайка», раз у него убраны шасси. А монопланы, которые атаковали, могли быть как немецкие «Мессершмитты», так и японские «Накадзимы». Но вокруг не степь, как на Халхин-Голе, да и удостоверение выдано в октябре 1939-го.

— Похоже, что всё-таки 1941 год, — покачал я головой.

Убеждать себя в том, что всё это сон или я сейчас где-то на больничной койке под светом процедурной лампы, не стоит.

Сейчас мне главное — понять, где я нахожусь, и не нарваться на неприятности. Раз мой предшественник выпрыгнул с парашютом, то надо и действовать, как при катапультировании. Жив остался, парашют сейчас соберу и останется определить, в какую сторону двигаться.

Первым делом я свернул купол парашюта. Закатал его в плотный ком вместе со стропами и после этого затолкал под одно из деревьев. Для надёжности забросал сверху сухими ветками.

— Пистолет… — начал я щупать кобуру на поясе.

Достав ТТ, я проверил магазин, количество патронов и вставил его обратно. Пистолет лежал в руке непривычно, но надёжно. Всё же, это лучше, чем ничего для самообороны. Да и с револьвером системы «Наган», который тоже мог бы у меня оказаться, не так удобно.

— И куда мне идти? — проговорил я.

Карты и планшета у меня не оказалось.

В любом случае, мне нужно продвигаться на восток, где уж точно должны быть хоть кто-то из своих. Поэтому придётся определять, где он находится.

Я поднял руку с наручными часами и снял их. У меня на ладони оказались знаменитые «Кировки». Те самые механические часы от Первого Московского часового завода имени Кирова.

Часовую стрелку я совместил с направлением на солнце. Она как раз сейчас указывала на 14:00. А это значит, что надо искать юг слева от стрелки и уже от него найти примерное направление на восток.

— А восток у нас… там, — тихо произнёс я, определив, куда мне идти.

Выбрав направление движения, я стал пробираться через лес на восток.

Идти в хромовых сапогах было не совсем удобно. Но радует, что это не тяжёлые яловые или кирзовые. Видимо, «предыдущий» Андрей Михайлов смог где-то отыскать хорошую обувь и берёг её.

Через густой лес идти было непросто. Спустя двадцать минут под гимнастёркой по спине уже струился пот.

Я продолжал искать хоть какие-то следы Красной армии, которая должна сейчас вести бои с фашистами. Как минимум следы того, что войска отступают вглубь страны. Уж слишком сложно было сдерживать в первые недели натиск Вермахта.

Но кроме звериных троп и нескольких сломанных веток ничего я не обнаружил. Пройдя ещё немного, прижался к дереву и стал прислушиваться.

За спиной ещё была слышна канонада, но теперь в воздухе появился отчётливый запах горелого дерева и резины. Посмотрев вперёд, увидел, что дым шёл откуда-то из-за лесной чащи. Туда я и направился.

Не прошло и десяти минут, как я оказался перед просекой, усыпанной сломанными ветками и несколькими стволами деревьев. А чуть дальше дымилась груда искорёженного металла.

Это был самолёт, уткнувшийся носом в толстый ствол дуба. Я решил подобраться ближе, укрываясь за деревьями. Пистолет ТТ по-прежнему был наготове.

С более близкого расстояния рассмотреть истребитель стало легче. И уже у меня не осталось никаких иллюзий, в какой год я попал.

Передо мной был поверженный Мессершмитт Bf-109. Быстро взглянув на него, я понял, что это модификация Е, или как её обычно звали «Эмиль». Этот самолёт имел две пушки, спрятанные в плоскостях крыла. А ещё сам вид истребителя был несколько угловатый, законцовки «обрезанные» и под хвостовым оперением были смятые металлические распорки.

Расцветка у него была в виде серо-зелёного пятнистого камуфляжа, на хвостовой части жёлтая полоса и чёткий чёрный крест с белой окантовкой на фюзеляже.

При жёсткой посадке этот «Эмиль» лишился шасси и смял двигатель гармошкой. Кроме того, что самолёт посадили грубо, налицо были и повреждения от пулемётов. Левая плоскость крыла отсутствовала наполовину, а весь борт был в рваных пробоинах.

Однако, кабина была цела, хоть и вся забрызгана кровью лётчика. Его силуэт можно было разглядеть через разбитый фонарь.

— Карта, — произнёс я и быстро рванул к самолёту.

Надо было торопиться, поскольку мог произойти взрыв. А карта нужна будет и мне для ориентирования, и как возможные данные.

Из-под разбитого капота уже пробивались первые языки пламени, а рядом растекалась тёмная лужа бензина В4.

Я быстро подскочил к самолёту и оказался рядом с кабиной. Вся приборная доска была забрызгана маслом и бурыми следами крови.

Немецкий лётчик, которому на вид было не больше 35 лет, смотрел куда-то вверх, не подавая признаков жизни. Он был одет в кожаную куртку на молнии, серый лётный комбинезон, а на голове плотно сидел кожаный шлемофон со встроенными ларингофонами и массивными очками.

Похоже, что этот пилот Люфтваффе был модником. Кожаные куртки являлись особым шиком у немецких истребителей.

Судя по тому, что вся его шея и плечо превратились в кровавое месиво, умер он быстро. Ещё и в груди зияла самая настоящая дыра.

Больше времени разглядывать его не было. Я быстро вытащил его пистолет и сунул себе в карман. У этого пилота оказался Вальтер-ППК. В другом кармане нашёл документы. Обложка была из плотного картона и серо-голубого цвета. Документ я тоже забрал с собой. Затем нащупал наколенный планшет на правой ноге. Он был слегка зажат у стенки кабины. Я отстегнул ремни и резко рванул на себя наколенный планшет. Поддался он не сразу, но вытащить я его смог. Внутри под прозрачной плёнкой виднелась сложенная топографическая карта с нанесёнными восковым карандашом маршрутами на целлулоиде.

— А теперь убегаем.

Только я успел отбежать на несколько метров, как за спиной услышал громкий хлопок. Моментально прыгнул вперёд и укрылся за ближайшей земляной складкой.

Я поднял голову и увидел, что самолёт был уже объят пламенем полностью. В нос через несколько секунд ударил запах горелой плоти.