Диверсант. Тетралогия (СИ) - Бурдин Дмитрий

Здесь тоже горело, но реже! Бомбы пока прилетали по центру, вокзалу, аэродрому. И горел только один дом, через три от нашего. Вернее, уже всё… от него осталась только обугленная стена и провал крыши.

Наверное, в этот момент я должен был почувствовать что-то… может, переживание, может, первичный страх, что моему дому тоже не повезло. Но казалось, что именно в этот момент нутро Станислава просто замерло. Боялось увидеть свой дом среди обломков.

Я шёл, и чужая память считала ориентиры сама, без моей помощи. Вот дом Маркевичей, вот калитка, которую вечно заклинивало, вот сарай, где Станислав мальчишкой пережидал бабкину ругань. Вот…

Улица Тельмана. Дом семнадцать.

Я остановился у калитки. Несколько секунд просто стоял и смотрел. Дом цел, было выбито только одно окно, но его уже кто-то затянул белой простынёй. Посмотрел на сарай во дворе, поленницу у забора, грядки…

А на грядках сидел котёнок — рыжий, пушистый и абсолютно невозмутимый! Сидел себе и смотрел на меня так, будто я просто с работы вернулся. Будто ничего и не случилось.

И тут меня затрясло! Только вот я так и не смог разобрать причину, почему меня начало трясти.

Может, от того, что вот он — дом, целый. А может, где-то на дне сознания была страшная мысль: а если дома больше нет? Если он сгорел, а все внутри…

Тряхнув головой, попытался успокоиться и переключиться, поэтому пошёл дальше. Толкнул калитку — послышался скрип. И в голове тут же всплыла мысль:

«Надо смазать петли! Дед так и будет откладывать эту идею!»

Прошёл через двор, осматриваясь по сторонам, зашёл в сени и толкнул дверь. И тут моё тело опять сработало автоматически: я крикнул:

— Дед!

Но ответа не было. Причём, ну… секунд десять-пятнадцать. И из-за этого ожидания у меня появилась новая тревожная мысль:

«А вдруг ушёл?»

Выдохнув, шагнул через порог и ещё раз крикнул:

— Дед!

— Стасик? — донеслось из комнаты, и тут же скрипнул отодвигаемый стул. — Ты что ж, мать честная…

В коридор вышел дед Фёдор. Самый натуральный дед — высокий, старый, с морщинами. Но вот одет был так, будто на фронт собрался: старая гимнастёрка без петлиц, ремень, сапоги, а в руках — ружьё!

Но не такое, к какому привык я. Какая-то одностволка с длинным стволом и потёртым прикладом. Память Станислава подсказала: берданка-переделка.

— Дед, — внутри всё скукожилось. — Живой…

— А мне что, помирать, что ли? — дед хмыкнул, а глаза его бегали по моей фигуре. Он осматривал меня с ног до головы. Затем взгляд застыл, и я понял, что он смотрел на моё ухо. — Ты сам-то живой? Это кровь или…

— Царапина. Дед, нужно уходить.

— Куда уходить?

— На станцию. Ты же сам говорил, что нужно выводить составы. Я был на фабрике, когда началось, меня контузило, но я…

— Погоди, — дед поднял руку. — Не тараторь. Зося!

Он крикнул в глубь дома, и оттуда из-за занавески, которая отделяла кухню от остальной комнаты, выглянула девочка.

Девять лет. Тонкие косички — одна расплелась, и русая прядь падала на лоб. И тут я по привычке заметил деталь: у неё была содрана коленка, но рана неглубокая, быстро заживёт.

— Стасичек!

Она бросилась ко мне, обхватила за ноги, вжалась лицом в живот, и я почувствовал, как её трясёт.

И снова что-то внутри меня сдвинулось. Переместилось. Не моё воспоминание, не мой опыт, но тело помнило. Рука сама собой легла ей на голову, погладила по волосам, и я услышал свой голос:

— Тише, тише, Зоська. Я здесь. Всё хорошо.

Всё хорошо…

Да какой, к чёрту, хорошо⁈ Сейчас первый день войны, окна выбиты, за стеной соседский дом догорает. Ну да, всё просто замечательно. Тьфу ты!

— Скоро же всё закончится, да? — она посильнее вжалась в меня. — Стаська, мы же можем спрятаться дома⁈ Вон, далеко гремит, не у нас!

— Далеко? — я аж опешил. — По всему городу прилетает, вон соседям через два дома не повезло!

— А если… — только было начала она, как я решил действовать.

— Зося, собирайся, — я аккуратно отстранил её от себя. — Одежду тёплую, документы, что унести сможешь. Мы сейчас все отсюда уходим.

— Все? — дед опёрся на ружьё, как на посох. — Как это все⁈

— Все! — я поднял голову. — Ты же сам утром говорил — составы выводить надо. Кто успеет, тот живой будет. Твои слова?

— Мои, — он кивнул. — И я их не отменял. Но это вы уходите. Ты и Зося.

Я посмотрел на него.

— А ты?

— А я останусь.

— Дед…

— Хватит, — он резко рубанул воздух рукой. — Слушай сюда: я в пятнадцатом году уже брал немца! Под Барановичами стояли, помню, шли они тогда в атаку, как на параде, с музыкой, а мы их из окопов косили. Шестнадцатый — Брусиловский прорыв, слышал? Я там тоже был! Восемнадцатый — поляки, двадцатый — опять поляки. Я этого немца видал, Стасик, я его знаю! Красная армия его за неделю выбьет. Ну, за две — максимум… А я пока здесь побуду. Хату бросать нельзя!

«Хату бросать нельзя!»

Я стоял, смотрел на него и понимал очевидное: он не мог отступить.

Только вот я-то знал, что он неправ. Гродно возьмут завтра, и вскоре начнётся оккупация. Три года ада! Расстрелы, облавы, каратели… какие там две недели? Нет, дед, ты неправ.

Только как ему это объяснить? Что я скажу?

«Дед, через год тут людей будут расстреливать за то, что они евреи, а деревни жечь заживо вместе с жителями»?

Да он меня за труса считать будет. Который от страха чушь несёт, лишь бы другие вместе с ним бежали. Но и молчать я тоже не мог!

— Дед, — я сделал шаг вперёд и поднял голову, глядя старику прямо в глаза. — Дед, я понимаю, что ты хочешь защитить дом, это правильно. Это… — я запнулся, подбирая слово, — волевое решение.

Он чуть расслабился: видимо, услышал то, что хотел услышать.

— Но скажи мне, что ты будешь делать, — я понизил голос. — Когда немцы придут? Что ты им сделаешь один, вот с этим ружьём?

Он посмотрел на берданку, потом на меня.

— Стрелять буду!

— По солдатам вермахта? — я покачал головой. — Ты думаешь, их будет десять? Нет, дедуль, их будет куда больше. Поверь мне.

— И что⁈

— А если танки? — я начал немного злиться. — Несколько тонн металла прут на тебя — что ты им сделаешь со своим ружьём, а⁈

— Плевать, — голос его стал жёстким. — Я знаю, как воевать!

— Дед… ты понимаешь, что, когда меня призовут, то Зося останется совсем одна!

Он нахмурился и тут же выпалил:

— Останется? Нет! Молодой больно, какой тебе фронт в девятнадцать лет? Она с тобой поедет…

— А если война затянется? То что? Она останется в чужом городе одна? В детдом её отправят? Ей всего девять!

Наступила тишина.

Дед Фёдор смотрел на меня, я на него, и было видно, что в нём что-то борется.

Сама идея того, что я просил его отступить, бесила его. Он не мог бросить дом, который построил своими руками, двор, в котором выросли его дети, огород, на котором он сажал картошку каждый год, и уйти. Просто не мог…

Я прекрасно понимал, что для него это было бы не просто бегством, а поражением! Признанием того, что вот эти вот дом, двор, земля — ничего не стоят! Признанием, что можно просто взять и уйти, оставив всё это врагу!

Но я также понимал другое: останется здесь, умрёт!

— Дед, — я попробовал ещё раз. — Ты нужен нам там…

— Нужен? — он хмыкнул. — Где это твоё там?

— Рядом с внучкой, — я сказал это так просто, что сам удивился. — Ты нужен нам живой. Как мы без тебя на новом месте начнём всё сначала?

Он молчал и смотрел на меня так… что и не описать словами. Пришлось ещё поднажать:

— Дед, ты же людей на дороге знаешь! — я почти кричал. — Куйбышев, Сызрань — там депо встанут, люди ой как нужны будут. Работа, пайка… А ты машинист-инструктор, тебя там с руками оторвут! Зоська с нами поедет. В школу пойдёт, с детьми играть будет… Расти будет, дед. Ты меня слышишь? Расти!

Он всё молчал, и я нажал ещё сильнее:

— А тут что? Останешься — кто её заберёт? Соседи? Так они сами разбегутся, как тараканы. Детдом? При немцах? Ты сам говорил: у тебя сестра в Куйбышеве! Муж у неё есть при депо, дом, огород… Мы до неё доберёмся. Но только вместе!