Атаман (СИ) - Василенко Владимир Сергеевич

Стрел осталось совсем мало — по пальцам можно пересчитать. Растратились во время затяжного похода, а потом ещё и во время вылазки на запад, вслед убегающему Реброву. В Пачалге, на руинах сожженной землянки родных, Карагай отыскала целую связку заготовок — уже затвердевших, покрытых затейливым орнаментом из рун, с готовыми желобками под оперение и под наконечники. Улакчи-абай каждую её стрелу выстругивал так, будто она была произведением искусства, а не простым орудием убийства.

Впрочем, так и есть. Карагай почти не пользуется обычными стрелами — слишком лёгкие и хрупкие. А те, что у неё в колчане, вряд ли сгодятся кому-нибудь другому. Наоборот, слишком тяжелые, подходящие скорее для арбалета.

Пробежавшись пальцами по стрелам, как по струнам музыкального инструмента, она остановилась на единственной с чёрным оперением из воронова крыла. Её она берегла на особый случай. Но, кажется, он настал.

Короткой, едва слышной командой Карагай велела Иччи затаиться. Сама выдвинулась чуть вперёд, к самому краю обрыва. Заняла точку, с которой открывался прямой вид на дорогу, и до поры скрылась за стволом дерева. Обернулась, как одеялом, дыханием отца-ветра — воздух обтекал её, медленно завихряясь и не давая её запаху разноситься по сторонам. Благодаря этому трюку она могла подкрадываться к любому зверю даже с наветренной стороны — он не мог её почуять. А ещё сам воздух, дрожа и колыхаясь, будто нагретый над костром, обволакивал её защитным коконом, так что она исчезла — растворилась, слилась с древесным стволом так, что её нельзя было разглядеть даже с нескольких шагов.

Такова Дочь Ветра на охоте. Её не учуешь. Не увидишь. Не услышишь. Пока она сама не захочет этого.

Тетива из жилы изменённого лося — жёсткая, твёрдая, как железная струна, не боящаяся ни влаги, ни мороза — чуть дрогнула, когда хвостовик стрелы лёг на неё гладкой ложбинкой. Составной лук из лиственницы, чёрной берёзы и бычьего рога — небольшой, и, кажется, не очень-то мощный. Но не для Карагай. Её стрелы несёт сам отец-ветер.

Она замерла — полностью, будто превратилась в статую. Мгновения, отсчитываемые ударами сердца, потекли ровно и медленно, словно струя мёда из кувшина. Грудь плавно вздымалась от дыхания. Со стороны она казалась спокойной и сосредоточенной, однако кровь внутри кипела от предвкушения. На охоте с ней такого почти не бывало. Но нынешняя добыча, для которой она не пожалеет и чёрной стрелы — особая.

Достать атамана она смогла бы хоть с трёхсот шагов, но терпеливо ждала, когда отряд подъедет ближе. У неё будет лишь один шанс. Один выстрел…

Двести пятьдесят шагов. Двести. Сто пятьдесят…

Она уже подняла лук и начала целиться, когда над верхушками деревьев быстро промелькнуло что-то тёмное и слишком большое для птицы.

Летучий батыр! Тот самый, от которого она едва успела укрыться на Итатке!

Рука её дрогнула, но лишь на мгновение. Отступать поздно. Наоборот, нужно торопиться — вряд ли такая удача выпадет снова. Пока незнакомец бестолково летает над дорогой, она вполне успеет выстрелить.

Локоть её плавно пошёл назад, тетива с упругим скрипом натянулась. Прежде, чем отпустить её, Карагай замерла на несколько биений сердца. Губы её шевельнулись, будто в беззвучной молитве. Облачко эдры, похожее на вырвавшийся изо рта белёсый пар, быстро обволокло стрелу по всей длине.

Направь, отец-ветер. Придай силы.

Тетива глухо тенькнула, и вместе со стрелой из лука будто бы сорвался мощный вихрь. На те короткие мгновения, что стрела летела, сердце в груди Карагай, кажется, замерло, и само время остановилось.

Карагай, несмотря на разделявшее их расстояние, чётко увидела русского атамана — он как раз вырвался чуть вперёд, его лошадь обгоняла остальных на пол-корпуса. Он покачивался в седле вверх-вниз в такт движениям скакуна, и когда стрела устремилась к нему, передние копыта лошадь как раз отталкивались от земли, а вместе с ними и самого седока слегка подбросило. Стрела должна вонзиться как раз в середину груди, прошить его насквозь…

Сама Карагай, кажется, раздвоилась. Она оставалась на краю обрыва, в руке её был зажат лук со всё ещё дрожащей, как потревоженная струна, тетивой. Но часть её будто летела вперёд быстрее ветра. Ещё миг, и…

Что-то неуловимо быстрое налетело на атамана сбоку и сшибло с седла. Испуганные лошадь заржала, вскидываясь на дыбы. Карагай вскрикнула, яростно оскалившись, как рысь.

Опять этот батыр! Сшиб русского на лету, в самый последний момент. Стрела, впрочем, успела вонзиться, но не в грудь, а в правое плечо — валяясь на снегу, атаман стонал, в ужасе хватаясь за древко.

Карагай одним движением достала из колчана ещё одну стрелу, вскинула лук… И с губ её снова сорвалось раздражённое рычание. Казаки обступили своего главного, сгрудились вокруг него, и из-за их спин она с трудом могла его разглядеть. Как она и думала — второго выстрела сделать не получится, а рана у атамана не смертельная.

Впрочем, ему же хуже.

Она опустила лук и собиралась уже вложить стрелу обратно в колчан, как вдруг незнакомый батыр снова взвился в воздух. И безошибочно помчался в её сторону. Похоже, успел разглядеть её на краю — на время стрельбы она сбросила защитную пелену.

Карагай выругалась и отступила за ствол дерева. Напитав стрелу эдрой — посильнее обычного, так что древко задрожало, загудело, как шмель.

Глубокий вдох. Сердце снова замирает, и в этом состоянии она ещё более явственно чувствует каждое движение воздуха. Чужак уже близко — летит по прямой, бесхитростно и торопливо. Вот его силуэт промелькнул над деревьями…

Охотница высунулась с другой стороны ствола, вскинула лук, целясь почти вертикально вверх. Попасть в цель, что двигается на такой скорости, нелегко. Но не для дочери ветра. И не когда она так зла и жаждет крови.

Стрела сорвалась с хлёстким свистящим звуком — будто щёлкнули плетью. Окутывающий её вихрь сшиб снег с веток, мимо которых она пролетала. Ещё мгновение — и сбитый чужак закувыркался в воздухе, рухнул в кусты шагах в тридцати от Карагай.

Так-то. Чуть всё не испортил. Нужно было убить его ещё тогда, на Итатке.

Она сдвинула ремень колчана так, чтобы тот плотнее расположился за спиной и не мешал движению. Побежала прочь от дороги, забираясь сквозь заросли всё выше по холму. На ходу дважды цокнула, давая сигнал Иччи. Рыжевато-серый силуэт рыси тут же показался из зарослей.

Они успели отдалиться от места сватки едва ли на сотню шагов, когда из кустов, в которые упал чужак, вдруг донёсся какой-то треск и приглушённые ругательства.

Карагай оглянулась и от изумления даже остановилась.

Он выжил! Выдернул стрелу из груди, будто это простая заноза, и снова ринулся в погоню — на этот раз, правда, не взлетел, а побежал по земле, легко расшвыривая валежник, попадающийся на пути, так, будто это сухая солома. Вяз в глубоком снегу, но продвигался всё равно быстро. Слишком быстро!

Она замерла на несколько мгновений, свободная рука сама собой протянулась к почти пустому колчану. Стрелу она достала, но в последний момент передумала. Стрелять в прущего прямо на тебя опасного зверя — это всё равно, что бросать монету на удачу. Повезёт — убьёшь наповал. Не повезёт — ранишь и только ещё больше разозлишь.

Впрочем, чужак, кажется, и так уже зол, как потревоженная росомаха.

Карагай бросилась бежать вверх по каменистому склону — лёгкая, быстрая, ловкая. Отец-ветер снова подхватил её, так что она летела вперёд, почти невесомая, не проваливаясь в снег, хотя на ногах её не было снегоступов.

Одно плохо — долго она так не сможет. Сотня шагов, может, две. И так потратила много сил за последние дни. И в два последних выстрела вложила слишком много.

Ничего. Главное — оторваться. Пропетлять, затеряться в зарослях, а потом засесть где-нибудь, и отец-ветер укроет её своим пологом…

В спину ей вдруг ударила невидимая, но ощутимая волна — швырнула вперёд так, что она угодила прямо в колючие кусты. Жёсткие кривые ветки, как живые, вцепились в одежду, будто стараясь удержать её, острый сучок расцарапал щёку. Под снегом подвернулся острый камень, и как назло — как раз под коленом. Карагай зарычала, выпутываясь из ловушки. Бросила взгляд назад.