На заставе "Рубиновая" (СИ) - Март Артём

— Оружие, как зубная щетка. Её товарищам не передают.

— Твой автомат я не прошу. Я хочу посмотреть трофей.

Горохов несколько секунд поколебался. Потом заглянул мне в глаза. Взгляд говорил, что он не желает делиться трофеем. Однако я выдержал его колкий, неприятный взгляд без особого труда.

Тогда старший сержант, не отводя взгляда, сунул мне мушкет. Я взвесил оружие в руках. Мушкет был тяжелым, громоздким. Открытая пороховая полочка почернела от частого использования.

— Сувениры на память собираешь? — сказал я, разглядывая мушкет. — И как начальник? Уставом по таким поводам не пугает?

Горохов не вздрогнул. Не пошевелился. Он лишь на секунду замер. Потом протянул руку, давая понять, что хочет вернуть мушкет.

Я демонстративно придержал его. Опустил прикладом на землю. Горохов угрюмо засопел.

— Устав про это молчит, — проговорил он глухо. Его голос в тишине прозвучал грубо, как скрип ржавой петли. — А вещь… вещь говорящая. И неплохо было бы её вернуть.

— Успеется, — невозмутимо и даже равнодушно сказал я.

Горохов еще несколько мгновений неотрывно пялился на меня. Потом отвернулся. Достал сигарету и закурил.

— Видишь затравку? — спросил он, и в голосе его появилась странная, отстранённая нота. — Там, дырка в казённой…

— Я знаю, что такое затравка.

Горохов замолчал, потом раздраженно засопел, но всё же взял себя в руки. Продолжил:

— Её поджигали, когда наши прадеды еще в штыковые ходили. А прошлый хозяин ружья, — он затянулся сигаретой, выпустил крепкий, вонючий дым, — из него по нам палил. С горки. Семьсот метров. Думал, попадет, прикинь? Смелости не занимать. Глупости — тоже.

Он наконец снова повернулся ко мне. В сумерках его лицо было похоже на каменную глыбу, из которой высекли два узких, тёмных углубления для глаз. В них не было ни вызова, ни злобы. Но в его взгляде чувствовалась усталая тяжесть.

Я молчал, потирая большим пальцем ещё теплый от выстрела металл мушкета.

— Если ты пришел меня отчитывать, прапор, — Горохов щелкнул бычком недокуренной сигареты, — то вот что я тебе скажу: мне на это чхать. Хоть заотчитывайся. А знаешь, почему? Потому что наше заставское начальство, оно прямо как тот, кто владел этим ружьем до меня. Разве что смелости поменьше.

Горохов медленно поднялся во весь рост. Он был не сильно выше меня, но шире в плечах, массивнее.

— А теперь, товарищ прапорщик, — он потянулся за ружьем, — верни.

Я спокойно оставил руку так, чтобы он не смог дотянуться. Сержант зло зыркнул на меня.

— Знаешь, кого ты мне напоминаешь? — проговорил я спокойно.

— Мне плевать, — поморщился Горохов.

— Вот-вот, знаю, что плевать, — хмыкнул я. — Неразумное дитя ты мне напоминаешь. Нашел у папки в диване спрятанный наган, и теперь считаешь, что все пацаны во дворе тебя за это зауважают.

— Верни ружье.

— Попробуй отобрать, — сказал я.

Горохов набычился. Зло уставился на меня.

— Думаешь, не решусь? Не отберу? В пылюке изваляю, а Чеботарев завтра об этом и не вспомнит.

— Ну так давай, — пожал я плечами.

Горохов не колебался. Он тут же кинулся на меня, чтобы схватить за одежду. Старший сержант был быстр, но я оказался быстрее — подставил ему под нос приклад тяжелого мушкета так, что он едва не ударился о него зубами, но успел среагировать. Отпрыгнуть.

У Горохова даже дыхание не сбилось. Ровно, как и у меня.

— Гляди-ка. Даже зубами не шмякнулся, — сказал я, медленно опуская приклад на землю и опираясь на ружье, — а я уж надеялся. Все равно бы Чеботарев завтра об этом и не вспомнил, да?

— Ты не знаешь, куда лезешь, прапор, — прошипел Горохов.

Я вздохнул. Потом кинул ему мушкет. Горохов легко поймал чуть не семикилограммовое оружие одной рукой.

— Нет, сержантик. Это ты не знаешь, куда лезешь. Вернее, уже залез. По самое горлышко залез.

— Офицеры не лезут в мои дела, и ты не лезь, — прошипел сержант. — А то хуже будет…

— Как Пожидаеву?

Внезапно Горохов вздрогнул. Просто взял и вздрогнул. Небольшие глаза его расширились, но не от удивления. Они просто остекленели. На миг, на один лишь миг, старший сержант будто бы погрузился в мимолетное воспоминание. И в его взгляде я заметил нечто странное. Будто бы… чувство вины?

— Еще раз говорю, — пришёл он наконец в себя, — не лезь куда не…

— С детьми бесполезно разговаривать, — перебил его я.

Горохов осекся. И теперь искренне удивился моим словам.

— Ужин не пропусти, — бросил я, — сегодня каша. Все свое получат. Бывай, сержантик.

С этими словами я пошёл вон со стрельбища. Привычным делом, шёл напряжённый, как струна. Готовый к любому выпаду в спину. Внешне, конечно, видно этого не было. Моя поза казалась совершенно непринужденной. Но удара снова, как тогда, в столовой, не последовало.

«С детьми бесполезно разговаривать, — подумал я, удаляясь, — они только личный пример впитывают. Как и солдаты.»

Когда я вернулся с ужина, уже совсем стемнело. Небо сделалось чёрным, а большинство звезд ещё не проступили.

Я приблизился к большой землянке, которую отрыли под каптерку. Спустился по утрамбованным земляным ступеням. Сунул руку в карман, чтобы найти ключ от небольшого навесного замка. Когда стал отмыкать, замер. Замок и без того уже оказался открыт, а его петля не до конца защелкнута.

Я нахмурился. Медленно достал из кобуры свой табельный Макаров. Держа наготове плотно прижатый к груди пистолет, ну, чтоб не отобрали, я медленно снял замок и открыл дверь. Внутри было темно. Пахло пылью и махоркой. Я прислушался. Не уловил ни звука. Аккуратно подошел к моему рабочему месту, взял большой алюминиевый фонарик, стоявший на голове, у ножки стола. Батарейки в нем почти сели, потому светил он тускловато, но сойдет.

Я включил свет. Пробежался тусклым желтым пятном по самодельным полкам, набитым бушлатами, маскхалатами, подсушками и прочей всячиной. Не заметил никого.

Но кто-то здесь определенно был. Ведь недозакрыть замок я не мог. Помнил, как он щелкнул в моих руках.

Казалось, всё было на своих местах. Но что-то оставалось не так. Воздух. Он был чуть подвижнее, чуть свежее, чем должен был быть в этой закупоренной консервной банке. Кто-то здесь был. Недавно.

Я зажёг керосиновую лампу, подкрутил её на полную. Каптерка наполнилась тускловатым желтым светом.

Я стоял у стола, сканируя землянку метр за метром. Все те же полки с армейским добром, ящик с инструментами для починки амуниции, свёрнутый брезент в углу. Всё лежало так, как я оставил. Даже пачка «Беломора», которую бросил здесь прежний хозяин подсобки, стояла на доске-подоконнике крохотного окна под тем же углом.

Забегал взглядом по своему столу. И тут взгляд упал на пол возле ножки стола.

На темной, утрамбованной земле лежал патрон.

Не гильза, а целый патрон. Я наклонился, но не стал его поднимать. Свет лампы упал на него под углом. Стандартный патрон 7.62×39, но… что-то было не то с капсюлем. Он был не красным, не медным. Он был каким-то тусклым, зеленовато-жёлтым, как старая латунь. И на гильзе, чуть выше шляпки, виднелось не наше, привычное клеймо завода, а какие-то мелкие, корявые значки.

Я вытащил носовой платок, взял патрон. Он был холодным, тяжёлым. Я поднёс его к свету, повертел в пальцах. Знаки были арабской вязью. Это был не советский патрон. И не китайский. Это было что-то другое. Египетское? Ливийское? Трофейный.

Это не было предупреждением. Предупреждения оставляют на видном месте.

Патрон оставили тут, как оставляют лоскут одежды на колючей ветке, когда сломя голову бегут по лесу, удирая от опасности. Или, напротив… преследуя кого-то.

Кто-то был здесь. Искал что-то? Что-то забрал? Или, наоборот, — подложил, случайно обронив при этом свой «трофей». А может, некто просто осматривал мои вещи? Ну и, опять же, обронил это. Обронил, потому что спешил. Или потому что был небрежен. Не профессионал.

Но у кого здесь, на этой заставе, могли быть такие патроны? Только у тех, кто имеет доступ к неучтённым трофеям. Кто ходит в рейды и приносит назад не только отчёты.