Аудит империи (СИ) - Старый Денис

— Надо всё начинать с нуля, — глухо констатировал я, глядя, как моя очередная, третья по счету аналитическая сводная таблица рассыпается в прах.

Я, человек, который мог свести дебет с кредитом в запутанных офшорных схемах, пасовал перед убойной простотой петровского делопроизводства. В этой системе не было логики. Значит, систему нужно снести до фундамента.

Как же правильно я сделал, что еще позавчера разослал жесткие циркуляры всем губернаторам. Пятьдесят пунктов. Полная инвентаризация губерний. И заполнить обязаны всё, до последней запятой. Думаю, через недельку-другую спущу с цепи Ревизионную службу. Пусть эти аудиторы в камзолах, под страхом не просто увольнения, а каторги с вырыванием ноздрей, проверят каждую цифру, что пришлют с мест.

Но Адмиралтейство… Флот. Это дело принципа. Здесь я сам доведу дело до развязки.

Я обвел тяжелым взглядом разложенные на столе кипы бумаг. Я вызову сюда каждого. Каждого интенданта, капитана и крючкотвора, чья подпись стоит под этими филькиными грамотами. Буду допрашивать лично, ломая их привычку решать государственные дела по-братски. Наш флот станет первым ведомством империи, где будет внедрена идеальная, опережающая это дикое время нормативно-правовая и финансовая база.

Вызов брошен. И кто мой главный противник? Не шведы, не англичане. Мой враг — великая русская система: смесь головотяпства, кумовства и вороватости. Ну ничего. Я патриот, я готов и в такой грязи ковыряться, только бы показать, что и мы, русские, не лыком шиты и не лаптями щи хлебаем. Что можем быть передовой державой и в делопроизводстве. Я выжгу эту гниль так, что в Россию европейские бюрократы будут ездить на стажировку.

— Бам!!!

Массивные напольные часы в углу кабинета ударили так, что у меня в черепе лопнула невидимая струна. Медный, вибрирующий звон прокатился по комнате, отдаваясь тупой пульсирующей болью в затылке.

Я поморщился, едва не выронив перо. Когда я потребовал поставить в кабинет часы, чтобы контролировать тайминг, кто-то из придворных услужливо притащил именно эти. И я готов был поспорить на что угодно: этот сукин сын сейчас ехидно улыбается в коридоре. Часы у государя есть? Есть. А то, что они отбивают каждый час с громкостью царь-пушки, сводя с ума и без того больного человека с расшатанными нервами — так извините, механизма!

Едва медный гул начал затихать, в массивные двери робко, но настойчиво поскреблись. Видимо, ждали именно этого боя часов, как сигнала.

— Войди! — рявкнул я, раздраженно сдвигая бумаги.

Двери распахнулись. В кабинет, тяжело ступая и распространяя вокруг себя густой, сивушный дух перегара, ввалился человек.

Я замер. Память реципиента — оригинального Петра — мгновенно подкинула досье. Павел Иванович Ягужинский. Генерал-прокурор Сената. «Око государево». Человек, который должен был быть моим главным карающим мечом в наведении порядка. Должен…

Но то, в каком виде это «око» предстало передо мной сейчас, вызвало у меня лишь приступ слепой, удушливой ярости.

— Это что за свиноподобное чучело? — прорычал я, медленно поднимаясь и опираясь обеими руками на столешницу.

Ягужинский выглядел так, словно только что вернулся с выездного семинара китайских пчеловодов, где выступал в роли главного экспоната. Лицо опухло до неузнаваемости, приобретя синюшно-багровый оттенок. Глаза превратились в две узкие, заплывшие щелочки, в которых плескался животный страх вперемешку с тяжелым похмельем. Камзол был помят, шейный платок сбился набок. Отдельной жизнью жил парик, державшийся не понять на чем, на самой макушке, сползая с головы.

Ягужинский попытался вытянуться во фрунт, но его качнуло.

— Сколько дней пил? — процедил я, чеканя каждое слово так, что они падали на паркет тяжелее, чем удары этих проклятых часов.

Спрашивать, почему генерал-прокурор Сената не явился по моему первому требованию, было бессмысленно. Причина, как говорится, была налицо. Точнее, на опухшей, синюшной физиономии.

Из своей прошлой жизни, из обрывков исторических книг я прекрасно помнил — да и как забыть такие пикантные детали? — что Павел Ягужинский был тем еще алкашом. Нет, тягаться в объемах выпитого со старым Петром он, конечно, не мог. Но, по всей видимости, искренне брал пример со своего монарха и стремился соответствовать.

Вот только интересно: готов ли этот пропитой «орел» брать пример с нынешнего монарха? С того, кто жестко отказывается от алкоголя, презирает попойки и планирует прикрыть к чертовой матери все эти «ассамблеи», разлагающие дисциплину и превращающие элиту в стадо блеющих свиней? Не приемы, конечно, но вакханалию с релизиозным подтекстом и откровенным блудом, точно.

— Да как услышал я… — заскрипел Ягужинский. Голос его надтреснуто сипел, словно генерал-прокурора только что достали из сырого гроба. Он прижал пухлую руку к груди, преданно пуча слезящиеся глазки: — Как услышал я, Ваше Императорское Величество, как кричите вы в ночи, как больно вам… так и не смог выдержать муки этой внутри себя! Прошу простить меня, государь! Но уж так люблю тебя, так страшусь потерять, что не совладал с собой… горем залил…

— Пьянице только повод дай, — холодно, без единой эмоции отрезал я.

Пафосная, слезливая тирада разбилась о мой тон, как стеклянный кубок о каменный пол.

На Ягужинского у меня были огромные планы. В моей шахматной партии он должен был стать той самой «третьей силой», цепным псом, который будет смотреть за происходящим в Сенате и вокруг трона. Оставить контроль над ситуацией исключительно на откуп Остерману с его интригами или Тайной канцелярии — я просто не мог. Тем более, у меня крепло четкое убеждение: эти двое в любой момент могут начать мутить воду уже против меня лично. Мне нужен был противовес. И этот противовес сейчас едва держался на ногах. Свой вес на чуть удерживает.

Я перевел тяжелый взгляд за спину Ягужинского.

— Генерал, — негромко обратился я к Михаилу Матюшкину. Командир гвардейцев стоял в дверном проеме, напряженный как струна, и поедал меня глазами, ожидая приказа. — Вот это чудо — отправить в одну из дальних комнат. Приставить к дверям караул. Чтобы ни шагу за порог и чтобы ни капли вина, даже если будет умолять.

Матюшкин коротко кивнул.

— Как проспится — давать обильно воду. Накормить горячим куриным взваром. Привести в человеческий вид, а к полудню — доставить ко мне в кабинет. Головой за него отвечаешь.

— Ваше Императорское… ик! — попробовал было возмутиться или поблагодарить Ягужинский, пошатнувшись вперед.

Но я лишь брезгливо мотнул рукой в сторону двери. Генерал Матюшкин, не церемонясь, подхватил грузное тело обер-прокурора под мышку и поволок в коридор. Двери закрылись. Воздух в кабинете, казалось, стал чище.

Может, к полудню этот свинтус хоть немного оклемается. Именно тогда ко мне должны будут явиться сенаторы и все ключевые люди империи. Собрание акционеров, черт бы их побрал.

Я с тяжелым вздохом вновь опустил взгляд на разложенные бумаги. Взгляд зацепился за знакомую фамилию в финансовых сводках. Граф Иван Алексеевич Мусин-Пушкин. Президент Штатс-контор-коллегии. Государственный казначей. Человек, который выдавал деньги на все эти сомнительные проекты.

Ирония ситуации заключалась в том, что Мусин-Пушкин был в числе тех, кто в 1718 году поставил свою подпись под смертным приговором царевичу Алексею. И именно за это (а заодно и за казнокрадство) я, едва очнувшись в этом теле, приказал его арестовать. Мне об этом доложили еще вчера: казначей сидит в камере.

Я горько усмехнулся, потирая пульсирующие виски. Отличный ход, ничего не скажешь. Главный бухгалтер империи в темнице ждет палача. Значит, вызывать его сюда и спрашивать, откуда взялись эти цифры, кому и почему он выдавал средства — бесполезно. В его бумагах сейчас сам черт ногу сломит, а под пытками он признается хоть в финансировании марсианской экспедиции, но баланс мне не сведет.

Придется разгребать эти Авгиевы конюшни самому. Каждую гребаную цифру.