Негоциант (СИ) - Коллингвуд Виктор

Получается, на воде мы — обычное мясо. Все наши козыри могли сыграть только на суше. Бросить груз и налегке уходить? Поздно. Нас перебьют раньше, чем мы перевалим за борт нарты и мешки. Стало быть, оставалось одно.

— Кетль! К берегу! Вон туда, где камни! — я показал рукой. — Высаживаемся и держим оборону! У нас ружей больше и они лучше! На земле мы их порвём!

Не знаю, что именно перевёл ему Фрол, но Кетль заорал на гребцов, и все три баты разом взяли к берегу.

Промышленные разбирали ружья, Митрий раздавал припас. Фрол вытряхнул отсыревший заряд и перезарядил мушкет, шевеля губами. Ефимка уложил собак на дно, придавил коленом самую беспокойную и накрыл всех шкурами. Черныш даже не пикнул — он в этой поездке вообще держался достойнее многих людей.

Я вытащил штуцер, готовясь стрелять без оптики, на таком расстоянии она только мешает. Люди Котлеана поняли наш план почти сразу, и три их баты справа разом прибавили ход, намереваясь отрезать нас от берега.

Началась гонка. Я не мог ни грести, ни стрелять, да вообще ни хрена не мог, только сидеть и смотреть, как чужие лодки, лёгкие и пустые, неумолимо отрезают нам дорогу к спасению.

Вскоре оттуда по нам начали стрелять. Далеко, наугад: пуля щёлкнула по воде саженях в пяти, стрела воткнулась в мешок и осталась торчать, вторая ушла в воду. Кто-то из собак взвыл под шкурами.

— Не отвечать! — заорал я. — Никому не стрелять! Разрядите ружья — голыми на берег выйдем!

Митрий, уже вскинувший было ствол, опустил его и помянул чью-то мать, неслышно, но мимика сомнений не оставляла.

Две вражеские баты успели к камням раньше нас. Люди из них посыпались на гальку. Всё, берег для нас закрыт. Третья повернула на нас, воины в ней изготовили оружие.

Спасения не было: справа берег с чужими, слева открытая вода, а впереди веер.

И в эту самую секунду молодой чугач вскочил, чуть не перевернув нас, и заорал, тыча рукой не назад, а вбок, за низкий каменный мыс. Из-за мыса показался нос корабля. Чёрный, мокрый, высокий — втрое выше любой баты. За ним показался борт, потом мачты…

«Елисавета»! Я стоял, держался за борт и ржал, как дурак, потому что в кино это называется «кавалерия из-за холма», и я всегда считал, что в реальной жизни так не бывает.

Люди Котлеана ещё гребли по инерции. Секунды три… Может, четыре. А потом их веер сломался.

Нет, Сукин пошёл не к нам. Я, честно сказать, обиделся, как ребёнок. Стоишь, ждёшь, пока тебя спасут, а тут добрый и сильный дядя разворачивается и уходит куда-то. И только через полминуты дошло: он работает! Сейчас его цель — запереть протоку.

Так действуют опытные менты: не бегут к потерпевшему, а перекрывают дворы. «Елисавета» легла поперёк выхода, отрезав девять бат от чистой воды. И тут же на палубе началось движение — матросы разворачивали к ближнему борту четырёхфунтовую пушку.

— Товсь! — прозвучала команда тонко и совсем не героически. А потом орудие рявкнуло.

Четыре фунта — калибр детский, из такого крепость не возьмёшь. Но по бате это — как удар кувалдой по табуретке.

Ядро прошло вдоль строя и ударило вторую лодку слева — попали с первого раза, что для здешней артиллерии было почти неприлично. Я видел, как у баты разошёлся борт, вёсла встали дыбом, гребцы повалились друг на друга, и её потащило боком.

И всё! Строя врагов больше не было. Тлинкиты вразнобой открыли огонь по судну. Пули щёлкали в борт, стрелы стучали и цеплялись за снасти, кто-то на палубе присел за фальшборт. Сукин не стал глупить и отвечать ружейным огнём. Зачем? Он продолжил манёвр, поворачивая на бегущих.

Одна бата решила проскочить перед самым носом. Гребцы изо всех сил налегли на вёсла, лодка рванула, и они почти успели.

Сукин не отвернул. Форштевень вошёл бате в бок с сухим коротким треском, как при встрече фуры с легковушкой. Бату сложило, вздёрнуло кормой и утопило под скулой судна, тлинкиты посыпались в воду, как горох.

Другая шарахнулась в сторону от столкновения, поймала бортом уходящую волну и опрокинулась сама, безо всякой помощи.

Но меня сейчас волновала та, что упрямо шла на нас, не сворачивая, будто вокруг вообще ничего не происходило. Воины стояли в рост, гребцы выкладывались, и до нас им оставалось саженей тридцать.

Что ж, посмотреть со стороны, как нас спасают, не получается!

— Бей! — заорал я.

Штуцер лёг на плечо. Воспользовался я открытым прицелом, всё равно от трубы на такой дистанции никакого толка, поймал момент, когда обе баты подняло на волне, — и выстрелил в того, что стоял с ружьём. Его смахнуло за борт, будто ветром.

Митрий с Кузьмой стреляли по гребцам, и били хорошо: два весла разом упали в воду, их бату повело. Фрол пальнул из мушкетона, промазал и тут же начал перезаряжать. Ефимка сбил поднявшегося на носу — тот схватился за живот и сел.

Их лодка потеряла ход. Из неё ещё пустили пару стрел, но тут в них полетели стрелы с двух наших оставшихся бат, кто-то во вражеской бате проорал команду, и она стала отходить от нас. Тем временем пушка ударила во второй раз.

Ядро вошло одной из бегущих бат в нос, и та мгновенно набрала воды и встала. Третий выстрел достал следующую. Ещё одна, шарахаясь от подранка, налетела на него бортом, и обе завертелись на месте, черпая воду.

Всё это заняло минут пять. Из девяти лодок на плаву осталось четыре, и эти четыре уже никуда не рвались — они гребли к берегу, врассыпную, каждая к своему куску гальки.

— Не уйдут! — крикнул я. — Иван Андреевич, дави их!

«Елисавета» пошла было за ближайшей парой и встала.

Нет, не напоролась на камень — Сукин был не дурак, — но дальше начиналась отмель, лодка там спокойно пройдёт, а корабль с его немалой осадкой — нет.

Мы смотрели, как четыре баты уткнулись в гальку. Из них горохом посыпались люди — с ружьями, с луками, кто-то тащил раненого. Все они, не оглядываясь и не пытаясь спасать лодки, быстро поднялись вверх по камням и растворились в чёрном ельнике.

Ушли дворами, сука. Тридцать секунд — и никого.

— Высаживайте моих людей! — я уже был у борта. — Десять человек, ружья заряжены. Мы их в лесу достанем!

Сукин повернулся ко мне. Он не орал и не отмахивался, нет — выслушал до конца, а потом сказал ровно и негромко, так, чтобы слышал я, а не палубные:

— Не высажу, Ваше сиятельство.

— Иван Андреевич…

— У меня двадцать два человека команды, они по морю ходить выучены, а не в лесу воевать. Тлинкитов ушло слишком много, и лес их, не наш! Они среди деревьев всю погоню легко положат! — Он помолчал. А потом добавил мягче— И вас я туда не пущу, не за тем спасал.

Крыть было нечем. Но обидно до зубовного скрежета. Получается, даже угнать вражеские баты мы не можем из-за возможной засады. С берега стреляют быстрее и точнее, чем с перегруженной лодки, а там их сорок человек. Нет, рисковать нельзя.

— Тогда лодки, — сказал я. — Раз хозяев не достать — оставьте их пешими!

Вот это Сукину понравилось. У него аж усы дрогнули.

«Елисавета» подобралась к отмели настолько, насколько позволяла глубина, и пушку перевели на брошенные баты. Стреляли неспешно, как в тире, поправляясь после каждого выстрела. Первое ядро подняло щепу. Второе развалило корму. Дальше пошло веселее.

Четыре лодки превратились в кучи мокрого дерева на гальке. Занятие это, в общем, дурацкое на вид — жечь тачку, когда угонщик уже ушёл огородами. Да ещё и тратить драгоценный порох. Вот только бата в здешних местах тоже не копейки стоит, да и изготавливать её много времени и труда занимает.

Мы ограничивали противника в мобильность и снижали шансы на спасение конкретно у этих, что скрылись на берегу.

Из воды тем временем подбирали живых. Шлюпка ходила туда-сюда, матросы вылавливали баграми и руками — кого за шиворот, кого за волосы. Кое-кто уже и не трепыхался: в такой воде человек за десять минут перестаёт быть воином и делается мокрым трясущимся мясом.

Потом настала и наша очередь. Мы подошли к борту, и сверху полетели концы. Первыми подняли собак — в петлях, по одной, как в Ново-Российске, только на этот раз никто не смеялся. Черныша Ефимка передал наверх на руках. Потом полезли люди.