Прекрасная эпоха (СИ) - "Д. Н. Замполит"

Сверкание орденов, яркий блеск драгоценностей. По черно-белым клеткам мраморного пола скользили, кружась в вихре танца, пары — женщины в ослепительных нарядах, мужчины в богато отделанных военных и статских мундирах. За ними с доброй улыбкой крокодила наблюдал Бисмарк, истинный хозяин Конгресса. Настоящий владелец и замка, и Кракова, император Франц-Иосиф, старался держаться в тени, наперед батьки в пекло не лез и порой разыгрывал роль ученика, почтительном внимающего своему учителю, канцлеру Германской империи, или верного слуги одряхлевшего Вильгельма, рожденного еще в прошлом веке. Незавидная роль, надо признать! Поделом же тебе, Иудушка венский!

Я держал в объятьях Стасси, подчинившись необузданной страсти хозяев конгресса к вальсу и искусству венгерских скрипачей-виртуозов, исполнявших «Сказки венского леса», вдыхал ее запах, любовался блеском ее глаз. Бисмарк хорошо подготовился к дипломатической схватке, его шпионы вычислили наш роман, и семейство Мекленбург-Шверинских было ультимативно отправлено в Краков. В расчет не принималось, что герцогиня недавно родила. Вероятно, канцлер рассчитывал, что я размягчусь в обществе Стасси. Отчасти, угадал — мысли часто занимала двухмесячная девочка с голубыми глазками. Ее назвали Александриной.

— Я выдам ее замуж за наследника датского престола, возраст у них позволяет, — шепнула мне АМ, украдкой показав ребенка, когда выдалась возможность. — Твоя дочь достойна стать королевой.

— А я открою ей такой же счет, как и Фрэнки, — не остался я в долгу.

— Он тебя часто вспоминает. Грезит о карьере военного, — с упоением рассказывала она подробности о сыне, пока мы вальсировали в Сенаторском зале.

Музыка оборвалась. Мы остановились. Проводил Стасси к мужу, стоявшему у голой стены. Когда-то Сенаторский зал украшали аррасы, заказанные королем Сигизмундом в Италии. Во время третьего раздела Польши их пытались спрятать в Варшаве, но великолепные гобелены обнаружили и вывезли в Петербург.

— Ваше высочество! — любезно склонил голову перед Францем-Фердинандом, не испытывая ни капли стыда.

Герцог выглядел краше в гроб кладут. Он не производил впечатление человека, способного разделить ложе с супругой, скорее, он думал лишь о столике с лекарствами. Интересно, он знает обо мне? Благодарен за наследника престола? Ненавидит?

Кажется, рога ему не щекотали. Францу-Фердинанду больше всего на свете хотелось сбежать из замка.

Я решил отдохнуть. Покинул зал, двинулся по анфиладе роскошных комнат. Монументальные кессонные потолки дышали историей и наследием итальянского возрождения, многочисленные гобелены и шпалеры напоминали о величии польских королей, утраченном несмотря на усилия героев, похороненных здесь же, в криптах при замке. Не во всех залах ярко горел свет, хватало и небольших полутемных, в одном таком я устроился в кресле, еле заметный под одиноким канделябром.

Хотелось о многом подумать. Мне не давала покоя мысль об источниках внезапного приступа миролюбия моего императора. Почему он остановил мобилизацию? Неужели Милютин пошел на попятную? Мне никто ничего не объяснил, государь лишь выразил пожелание, чтобы я прибыл в Краков и принял участие в пленарных заседаниях. Мне подсластили пилюлю? Или немцы включили голову и сообразили, что взять нас на фуфу не вышло?

Как лихо они поменяли тон. То орали из всех углов, что паровым катком прокатятся по русским равнинам, то Бисмарк вдруг выступил в рейхстаге с примиряющей речью, публично предостерег Австро-Венгрию.

— Нам совершенно все равно, — заявил он, — кто правит в Сербии и что вообще станет с Болгарией.

А государю и мне при первой же встрече в Зале послов, где проходили главные заседания, принялся доказывать, что австрийцев подзуживали представители прусского генерального штаба и оппозиционной Бисмарку группировки чиновников-интриганов внешнеполитического ведомства из окружения тайного советника фон Хольштайна.

— Давайте приложим все силы к тому, чтобы добиться двухстороннего русско-германского договора, способного избавить нас от ужасов войны, — изрекал Бисмарк, наглаживая свой бритый морщинистый подбородок. — Ваше величество, не в Ваших интересах сеять раздор между Германией и Австрией. Вы слишком часто недооцениваете, как важно находиться на шахматной доске Европы втроем. Для старых кабинетов, и прежде всего для моего, эта цель неизменна. Всю политику можно свести к формуле: попытайся держаться втроем, пока сомнительным равновесием распоряжаются пять великих держав. Вот настоящая гарантия европейского мира.

Мастер лживых слов, «лицемер, приходящий под видом правды», — как точно ему подходило определение Абдул-Хамида. Среди своих канцлер был куда откровеннее и уверял, что победа над Россией в результате превентивной войны — это не разгром, а обретение соседа на востоке, стремящегося к реваншу. Мне передали его слова, да он их и не скрывал. На главном совещании военных, после которого последовали примиряющие телеграммы в Петербург и предложение встретиться на троих — Вильгельму, Александру и Францу-Иосифу — в Краковском замке, он выразился без обиняков:

— Даже самый благоприятный исход войны никогда не имел бы следствием разрушение главных сил России. После поражения она останется нашим заклятым врагом, точно таким же, каким является сегодня Франция на Западе.

Кризис 3-го сентября и последовавшая за ним мобилизационная лихорадка открыли Бисмарку и Мольтке несколько интересных вещей. Железнодорожная сеть царской России, какой бы убогой она не казалась в сравнении с германской, позволяла русским перебросить массу солдат на западную границу. Канцлер ткнул начальника Генерального штаба в это неоспоримое обстоятельство: «нерушимость империи Александра, которая сильна своим климатом, своими пустынными просторами и своей непритязательностью, теперь дополнилась транспортными возможностями. Времена Крымской войны прошли — Милютину ничего не мешает доставить к самой границе орды сибирских казаков. Вы хотели втравить нас в зимний поход против Московии — что за безумная идея? Возмечтали о треуголке Наполеона?»

Откуда наш посол в Берлине узнал об этом разговоре, осталось за скобками. Возможно, проговорился кто-то из германских принцев, выпив лишку на очередном приеме.

Дипломат выяснил и другое. Бисмарк в который раз впал в панику из-за «Caushemar des coalitions», своей навязчивой идеи о неизбежности русско-французского союза. Пребывание генерала Буланже на посту военного министра превратилось в мощный фактор международной политики. В Берлине ясно осознали, что пока главный французский реваншист входит в правительство Третьей республики, война на два фронта неотвратима, как смерть и налоги. «Французы могут сколь угодно твердить о своем миролюбии, но если Буланже станет председателем Совета министров или президентом республики, — угрожающе заверил французского посла канцлер, — тогда произойдёт война».

Мне мучительно хотелось узнать оценку боеспособности нашей армии, которую вынес германский Генеральный штаб, какие выводы он сделал из результатов гомельских маневров и их последствий для русской армии, что ему известно о наших значительно выросших военно-технических возможностях. Шпионы Второго Рейха не дремали, фон-Вольский везде поспеть не мог — наверняка в Берлине уже многое известно. Последует ли гонка вооружений, после того как мы выпутаемся из военной тревоги?

Очень не хватало Алексеева, но он целиком сосредоточен на охране Людвига в Нойшванштайне. Баварский король во время кризиса показал зубки и выступил в Мюнхене с речью, осуждавший прусский милитаризм и австро-германский союз. Он придал гласности свою переписку с Бисмарком — шесть лет назад канцер на вопрос, какова цель военного союза с австрийцами, ответил: «строго оборонительная».

— Какую же оборону можно углядеть в нынешнем кризисе? — гневно восклицал Людвиг с трибуны ландтага. — Мы хотим отправить войска на юг, чтобы помочь Вене справится с Боснийским королевством? Мы намерены вторгнуться в русскую Польшу? Доколе мы будем терпеть австрийский непомерный аппетит? Что позабыли баварцы на берегах Савы? Политика потакать во всем Вене приведет нас к краху, к неисчислимым потерям — людским и финансовым.