Наставникъ 3 (СИ) - Старый Денис

— Я не буду возглавлять этот фонд, — повторил Салтыков, подаваясь вперед, и голос его зазвучал вкрадчиво. — Потому что это дело нужно поручить… великой княгине Анне Павловне. И нет, Сергей Фёдорович, не я ей это предложу. Вы сами предложите ей это.

Я чуть не поперхнулся воздухом. Сестре императора⁈

— Поймите, друг мой, — продолжил старик, видя мое смятение. — Если благотворительным делом такого государственного масштаба займется женщина, да еще и царственных кровей, — оно обречено на успех. Все светские львы и первые богачи империи выстроятся в очередь, чтобы пожертвовать тысячи в ее фонд, лишь бы заслужить благосклонный взгляд государевой сестры. Да и Анна Павловна такова, что воли и колоссальной работоспособности ей не занимать. У нее железный характер. Так что благотворительность — это женское дело. Но… — Салтыков многозначительно поднял палец, — я помогу вам. Я устрою вам этот визит.

Визит туда, где мой реципиент был когда-то опозорен? Или это было в другом салоне? Не важно где, важнее, что другого шанса поставить все с ног на голову и прочно стать на путь своего прогрессорства.

Глава 16

30 января 1811 года, Петербург

Вместо спокойного отъезда в Тверь я оказался втянут в водоворот высшего столичного света. Следующие несколько дней я посвятил лихорадочной подготовке к приему. Мне предстояло посетить знаменитый салон великой княгини Анны Павловны Романовой.

Из своей прошлой жизни, с высоты послезнания историка, я прекрасно помнил особенности этого места. Чтобы поддерживать негаснущий интерес к своему салону и укреплять собственное влияние, Анна Павловна использовала весьма специфические методы. Ее авторитет держался не только на том, что она была сестрой императора и завидной невестой Европы (к слову, сам Наполеон совсем недавно сватался к ней и получил отказ).

Великая княгиня была невероятно умна и амбициозна. Она умело играла на противоречиях, сталкивая лбами придворные партии, часто используя скандалы, интриги и откровенную вражду между представителями российских элит.

И вот в этот самый серпентарий, в это гнездо изящных улыбок и отравленных шпилек, мне и предстояло войти с идеей, которая пахла порохом грядущей войны.

Так что, если кто-то в блистательном Петербурге еще и не знал о том, как я, на глазах у публики поцеловал Екатерину Андреевну Карамзину и в запале выкрикивал ее мужу, Николаю Михайловичу, что он в корне не прав в своих исторических умозаключениях, то теперь этот пробел будет устранен. Если кто-то и не был в курсе того громкого скандала, то в салоне великой княгини его обязательно просветят во всех подробностях.

Я был абсолютно уверен, что у Анны Павловны в ближайшее время случится прямо-таки аншлаг. Сливки общества, самые уважаемые люди столицы слетятся туда, как мотыльки на пламя. И уж точно там будет сам Карамзин. Хозяйка салона просто не упустит шанса столкнуть нас лбами вживую. Иначе и быть не может.

— Но я бы желал издать именно ваши стихи! У вас же они наверняка еще есть? — с жаром, почти умоляюще спрашивал у меня сидевший в кресле петербургский издатель Василий Иванович Базунов, нервно теребя в руках пуговицу своего щегольского сюртука.

Мы находились в гостиной доходного дома, где я снял весьма приличную, хоть и не поражающую воображение роскошью квартиру для нас с Настей. И этот уголок нашего счастья теперь словно бы бунгало на экзотических островах в медовый месяц. И море рядом, пусть и Финский залив. Обезьянок хватает, как и других экзотических животных. Это я про питерских щеголей, которых можно наблюдать прямо из окна.

— Сударь, ну я же вам уже всё объяснил, — я устало вздохнул и присел на край тяжелого дубового стола. — Если ничего непредвиденного не случится в моем сотрудничестве с господином Плавильщикова, то я оставляю право издавать свои стихотворные сборники исключительно за ним. У нас уговор.

Я взял со стола пухлую, перевязанную бечевкой стопку исписанных листов и протянул ее издателю.

— Вам же я предлагаю несколько иное. Будьте любезны, ознакомьтесь.

Базунов, один из успешнейших на данный момент продавцов книг в Российской империи, посмотрел на рукопись с нескрываемым скепсисом.

— Прозу нынче покупают неохотно-с, — скривился он, словно откусил лимон, но рукопись всё же взял. — Стихи, Сергей Фёдорович! Да еще и о трагической любви, да о любви к Отечеству! Вот что нынче публика требует, вот за что платит звонкой монетой!

— И всё же, сударь, вы сперва прочтите, — непреклонно сказал я, поднимаясь и всем своим видом показывая, что аудиенция окончена. Я вежливо, но твердо выпроводил гостя в прихожую. — А уже после вы мне скажете, хорошо ли это написано и будет ли оно продаваться. Уверен, вы измените свое мнение.

Едва за издателем закрылась дверь, я подошел к окну и выглянул на морозную улицу.

— Это новый жанр, такой, что завораживать будет читателя. Сами прочтете и скажете, — усмехнулся я, прекрасно понимая, что такая литература зайдет.

Шерлок Холмс русского разлива. Иван Холмогоров, русский дворянин, занимающийся частным сыском. И очень многое взято было мной у Артура Конона Дойля. Более того, зная немного криминалистику, пусть по фильмам, или по книгам из будущего, я приправил это такими фактами, что уверен — сыск и судебно-медицинская служба после чтения книги многими выйдут на новый уровень. А что-то таки и вовсе появится.

— Пока рассказ, но будет уверенность в успехе, поверьте, я быстро напишу и роман, — сказал я.

А чего там? Не сказать, что наизусть знаю многие из романов. Но и сам же грешил писательством, правда все «в стол». Да и образование у меня, сына всесоюзно известного автора, было соответственное. Сколько было перечитано книг! Так что складывать слова в предложения, да порой еще и витиеватые, умею.

Издатель открыл рукопись и тут же погрузился в чтение. Складывалось впечатление, что сперва он хотел просто пролистать бумагу, так, посмотреть на объем, но зацепился и теперь только зрачки бегают по строкам.

— На днях верну, господин Дьячков, — не отрываясь от чтения, сказал Базунов. — Честь имею… Поспешу.

Шел всего лишь четвертый день моего пребывания в Петербурге, а о том, что я здесь, уже знала, кажется, добрая половина читающей столицы. Было удивительно и даже как-то дико ощутить себя человеком… ну, если не по-настоящему знаменитым, то уже весьма известным. Ко мне на квартиру то и дело присылали лакеев с просьбой подписать ту самую, изданную небольшим тиражом книжицу моих стихов.

Но самое поразительное творилось на улице. Под моими окнами, несмотря на февральскую стужу, то и дело фланировали стайки молодых девиц. Они кутались в дорогие салопы, прятали носы в меховые муфты, но упорно прохаживались мимо доходного дома, то и дело бросая стрельчатые взгляды на окна второго этажа.

Когда я в своей прошлой жизни изучал феномены массовой культуры, мне казалось дикостью то, как вели себя советские девочки-подростки на концертах группы «Ласковый май». Они рыдали, кричали, сходили с ума, рвали на себе одежду. Потом нам, бывшим советским гражданам, стало известно о том, что была и «битломания», сжигавшая западную молодежь, и истерия вокруг Элвиса Пресли.

Я откровенно не думал, что нечто подобное возможно здесь, в чопорном, патриархальном девятнадцатом веке. Но нет! По всей видимости, человеческая природа не так уж сильно меняется за два столетия. Страсть к кумирам осталась той же.

В комнату неслышно вошла Настя. Она подошла ко мне со спины, проследила за моим взглядом, устремленным на улицу, и легко положила подбородок мне на плечо.

— Вот теперь я тебя точно начинаю ревновать, Серёжа, — с легкой, но вполне искренней укоризной проговорила моя несравненная супруга.

Я обернулся и улыбнулся. Моя Настя была краше всех этих румяных столичных барышень, вместе взятых. В ее глазах светился ум и та самая глубина, которой так не хватало экзальтированным поклонницам. Да и вообще… Моя женщина и все тут.