Наставникъ 3 (СИ) - Старый Денис

— Это же какое бесстыдство нужно иметь! — фыркнула Настя, кивнув на окно. — Ходят по мостовой туда-сюда, морозят носы, и всё лишь в одной надежде — чтобы ты на них сверху посмотрел! Ведут себя в крайней степени неприлично, хотя и прикрываются заботой о здоровье и прогулками на свежем воздухе.

Я обнял жену за талию, думая о том, что Александр Сергеевич Пушкин в свое время наверняка сталкивался с точно такой же ситуацией. Просто историки и современники об этом почему-то писали мало — то ли не замечали, то ли считали подобные проявления девичьей истерии слишком постыдными для упоминания в мемуарах.

А ведь от такого поклонения у любого нормального человека может запросто слететь крыша и развиться тяжелейшая звездная болезнь. Когда толпы вот таких милых особ жаждут получить хотя бы один-единственный взгляд от «великого поэта», удержаться в рамках приличий бывает очень сложно.

— Петербург, моя дорогая, это как отдельная держава, — философски заметил я, целуя Настю в висок. — Здесь всё иначе. То, что дозволено в Петербурге, в нашем Ярославле считалось бы смертным грехом и позором на весь город.

Однако за этими шутками и легкой ревностью скрывалось сильнейшее нервное напряжение. Мы готовились к тяжелому испытанию.

Анастасия Григорьевна, хоть и не имела непосредственного отношения к моему идеологическому спору с Николаем Михайловичем Карамзиным, переживала всё происходящее так же остро, как и я. То ли она обладала невероятной эмпатией, то ли считала своим долгом правильной жены разделять все опасности мужа, а может, и всё вместе взятое… Но с самого утра у нас обоих всё буквально валилось из рук.

Причина тому лежала на столе. Плотный конверт с золотым вензелем.

Именно сегодня утром нам доставили приглашение в салон великой княгини Анны Павловны. И получено оно было с явными, грубейшими нарушениями светского этикета. Обычно на такие великосветские рауты гостей извещают хотя бы дней за десять, чтобы дать возможность подготовить туалеты и распланировать время. А не так: «Приглашаем завтра, будьте любезны явиться».

Сам факт подобного приглашения — «с сегодня на завтра» — кричал о многом. Это не было знаком особой чести. Это была открытая демонстрация пренебрежения. Великая княгиня словно говорила: «Я могу выдернуть тебя в любой момент, словно паяца, и ты не посмеешь отказаться».

Это была очередная попытка прижать меня к ногтю, проверить на прочность и выставить на посмешище. И я действительно нервничал.

В Ярославле мне уже удавалось поставить себя в обществе. Там, если кто-то и желал опорочить мое имя, он неизбежно сталкивался с восторженным общественным мнением, которое всегда было на моей стороне. Ибо в провинции поэтов не судят. А с людьми, которые поют под гитару такие душевные песни, от которых уездные дамы судорожно достают кружевные платочки и вытирают слезы, — с такими людьми там предпочитают не ссориться.

Но здесь был не Ярославль. Здесь был ледяной, циничный Петербург. И я сильно сомневался, что столичных акул можно будет растрогать романтическим куплетом. Завтра мне предстоял бой по чужим правилам. Или можно и песнями? Посмотрим.

1 февраля 1811 года, Петербург

С чем бы сравнить свои нынешние ощущения? Наверное, наиболее точным и уместным будет сравнение с состоянием разоблаченного шпиона, который добровольно шагнул в самое логово врага. Или с тем невероятным напряжением, когда спортсмен выходит на свою финальную схватку на Олимпиаде. Причем тот самый спортсмен, на которого первоначально не ставил никто; аутсайдер, пробившийся к финалу на чистой силе воли, хотя злопыхатели шепчутся, что это произошло исключительно по воле слепого случая и удачи. И вот теперь ему предстоит кровавая битва за золото.

Там, в провинциальном Ярославле, я уже перестал быть тем, над кем местному дворянству можно было безнаказанно посмеяться. В губернском городе каждый уже прекрасно знал: отпор я могу дать жесточайший. Более того, многие начали догадываться, что в методах самозащиты я, мягко говоря, не сильно ограничиваюсь.

Но здесь, в блистательном Петербурге, под сводами императорского дворца, собрались звери совершенно другого порядка. Это были настоящие светские акулы, изощренные в интригах. И все они, потягивая шампанское, жадно ждали скандала. Ждали того изощренного зрелища, которое на этот раз приготовила им великая княжна. Тем более что сам состав приглашенных недвусмысленно подразумевал: сегодня вечером обязательно произойдет нечто из ряда вон выходящее.

Мы с Настей мерно прохаживались по просторным, залитым светом комнатам особняка сестры нынешнего императора, Анны Павловны. Я старался ступать небрежно, руководствуясь старым, проверенным принципом: если не знаешь, как себя вести в незнакомой обстановке, или чувствуешь, что начинаешь путаться в правилах этикета, — просто поступай ровно так же, как и большинство присутствующих.

А посмотреть было на что. Анфилада парадных залов подавляла своим великолепием. Начищенный до зеркального блеска наборный паркет отражал свет сотен восковых свечей, пылавших в хрустальных многоярусных люстрах. Стены, затянутые дорогим лионским шелком, украшали картины в массивных золоченых рамах. В огромные венецианские зеркала смотрелась вся русская элита.

Своего рода начало вечера представляло собой неспешный «выгул» гостей. Все показывали себя, оценивали чужие наряды и бриллианты, а затем сбивались в небольшие кучки, чтобы вполголоса, за легким шелестом вееров, обсудить: что же означает присутствие тех или иных лиц и чьего политического падения стоит ожидать к полуночи.

Самое забавное заключалось в том, что в этой игре мне было что предложить. И этому конкретному вечеру, и этому обществу, и в целом русской элите.

В такие моменты я продолжал убеждаться, что Господь Бог мне все-таки благоволит. Мне — человеку, который прибыл в этот мир откровенным, железобетонным советским атеистом, но сейчас всё чаще ловил себя на мысли, что готов прийти к Создателю всей душой.

Я всё больше склонялся к тому, чтобы отринуть сухой рационализм, порой лишь вредящий искренней вере, ведь всё указывало на то, что некие высшие силы мне откровенно подыгрывают.

Иначе как объяснить еще один эпизод того самого поразительного везения, что произошло буквально накануне? Мой издатель, Плавильщиков, наконец-то передал мне две настольные игры, выполненные московскими мастерами по моим подробным чертежам.

Еще в конце эпохи Советского Союза в моей прошлой жизни начали распространяться настольные игры, пришедшие к нам с «тлетворного» Запада. И ведь я никогда не был из тех упертых ретроградов, кто утверждал, что всё заграничное — исключительно зло. Нет. Я всегда был сторонником того, чтобы брать у других самое лучшее, бережно сохраняя при этом свое, родное.

Так вот, экономическая игра под названием «Менеджер» (или «Монополия») была штукой весьма занятной. В покинутых мной лихих девяностых годах двадцатого века в нее с диким азартом резались и взрослые, и дети.

И я резонно рассудил: если салон Анны Павловны станет тем самым эксклюзивным местом, где высший свет сможет впервые сразиться в эту интригующую, долгую экономическую стратегию, переведенную на реалии Российской империи, это добавит мне невероятных политических вистов. У общества появится жгучий интерес.

Ну кому же не захочется купить дом по улице Миллионной для сдачи его в аренду, или кто откажется от Астраханских промыслов белуги и икры? А уральские заводы? А американский, но русский, форт Росс купить и вместе с тем несколько деревень с крестьянами, чтобы начать массово выращивать в Калифорнии пшеницу?

Второй же коробкой было Лото. То самое классическое «Русское лото», которого, что самое удивительное, в этом времени еще попросту не существовало! В таком виде, с карточками. Первую, пробную версию я смастерил еще в Ярославле самостоятельно.

Ну, почти самостоятельно — аккуратные деревянные бочонки блестяще вырезал наш тюремный надзиратель Кузьмич, оказавшийся исключительным мастером по работе с деревом. Теперь же в моих руках были роскошные петербургские экземпляры: бочонки из слоновой кости, карточки из плотного тисненого картона и бархатные мешочки с золотой вышивкой. Мое секретное оружие.