Его Сиятельство Вовчик. Часть 1 (СИ) - Машуков Тимур

София, как будто уловив мои мысли или просто движение взгляда, слегка повернула голову. Её синие глаза, холодные и бездонные, как озёра на вершине горы, встретились с моими в отражении стекла. В них не было ни ярости, ни ненависти. Было… удовлетворённое презрение. Она видела. Видела мою слабость, мою усталость, мою неловкую, постыдную реакцию на соседку. И это её радовало. Я отвернулся первым.

Тишину нарушил тихий, но настойчивый гудок встроенного в подлокотник коммуникатора. Полковник Извольский, не оборачиваясь, нажал кнопку.

— Говорите.

— Восстановлена часть сотовых вышек на нашем маршруте. Есть неустойчивая связь. Можете попробовать.

— Спасибо, — откликнулся полковник и, повернувшись к перегородке, которая стала полупрозрачной, кивнул нам. — У вас есть возможность сделать экстренные звонки. Пользуйтесь, пока связь есть.

Первой двинулась София. Её пальцы, быстрые и точные, набрали номер по памяти, даже не глядя на клавиатуру. Она приложила трубку к уху, её лицо оставалось каменным. Ждала.

Я же медленно, будто сквозь воду, достал магофон. В голове была одна мысль — бабушка. Княгиня Зотова Александра Михайловна. Её поместье в Тамбове и было нашей формальной целью. Не отец. Ни за что. Но бабушка…

Бабушка была другой. Суровой, старой, непреклонной, как утёс, но в её строгости была какая-то дикая, честная справедливость. И она меня, в отличие от отца, не считала окончательным провалом.

Я набрал номер её личной линии. Долгие гудки. Потом щелчок.

— Алло? — голос был знакомым до боли — низким, хрипловатым от возраста и бесконечных сигарет, но полным невероятной, стальной энергии.

— Ба… Александра Михайловна, — поправился я, помня, что она не любила сантименты по телефону. — Это Вовчик.

Краткая пауза.

— Жив? — спросила она без предисловий.

— Жив.

— Ранен?

— Не серьёзно.

— Кто с тобой?

— София. И… ещё одна девушка, баронесса Никитина. Мы в машине полковника Извольского. Едем к вам.

Ещё пауза, более долгая. Я слышал, как на том конце шуршат бумаги, щёлкает зажигалка.

— Дай-ка ему трубку. Этому полковнику.

Я протянул магофон через перегородку. Извольский взял его с вежливым, но настороженным кивком.

— Полковник Извольский у аппарата.

Я не слышал, что говорила бабушка. Но я видел, как меняется лицо полковника. Сначала оно было просто внимательным. Потом на лбу обозначилась легкая морщина. Потом брови поползли вверх. И наконец, по его щекам, прежде землистым, разлилась странная, нездоровая бледность. Его пальцы, державшие трубку, слегка сжались.

— Так точно, Ваше Сиятельство, — проговорил он, и в его ровном, командном голосе проскользнула неуверенность, почти робость. — Будет исполнено. Мы сделаем всё возможное… Да… Конечно… Я лично…

Он слушал ещё минуту, лишь изредка вставляя «понимаю» и «конечно». Потом осторожно, почти благоговейно, отключился, вернув трубку мне. Повернулся к водителю, и его голос стал резким, как удар кнута:

— Прибавить скорость. Максимально безопасную. Плевать на ямы.

Лимузин рывком ускорился. Внедорожники охраны, заворчав моторами, подтянулись ближе.

Извольский обернулся к нам, и его взгляд на миг задержался на мне. В нём было что-то новое — не просто служебное внимание, а щемящий, почти животный страх, смешанный с любопытством.

Княгиня Зотова только что одним разговором вписала меня в список людей, которых этому полковнику бояться выгоднее, чем не бояться. Впрочем, моя фамилия говорила сама за себя. Но до императора далеко, а княгиня — вот она, здесь. И репутация у нее была… Скажем так, очень не однозначная.

Я ничего не сказал. Просто взял трубку обратно и положил на место. Звонить отцу я не собирался. Пусть горит оно синим пламенем. Я отрезал себя от него в тот миг, когда он в последний раз назвал меня «бесполезным балластом». Больше никаких разговоров. Никаких объяснений. Я ехал к бабушке, и это было единственное, что имело значение.

Но София уже закончила свой звонок. Она положила трубку и, не меняя выражения лица, сказала в пространство, но явно для меня:

— Отец хочет поговорить с тобой.

В салоне стало тихо. Даже Катя перестала смотреть в окно и повернула голову. Я почувствовал, как всё внутри меня сжалось в один тугой, болезненный комок. Я медленно покачал головой.

— Нет.

— Он настаивает, — её голос был ровным, но в нём звенела сталь. Она получала удовольствие.

— Мне всё равно.

Магофон в её руке снова запищал. Она взглянула на экран и, не сказав больше ни слова, протянула трубку мне. На дисплее светился номер, который я знал наизусть и который ненавидел всеми фибрами души.

Я не взял. Смотрел на эту чёрную пластиковую коробку, как на ядовитую змею. Гудки продолжались, настойчивые, требовательные.

— Возьми, Вовчик, — тихо, но с непреклонностью гильотины, сказала София. — Не заставляй меня настаивать.

Это была угроза. Тихая, в рамках приличия, но абсолютная. Она могла устроить сцену. Могла сказать что-то, что поставит в неловкое положение и меня, и полковника, и Катю. Она бы сделала это с холодным, расчётливым удовольствием. Сволочь. Как же я ее ненавижу!

Сжав зубы так, что заболела челюсть, я взял трубку. Поднёс к уху. Не сказал ничего.

— Владимир? — голос в трубке был низким, бархатным, полным той самой, привычной, непоколебимой власти, что способна согнуть мир под себя. Великий Канцлер. Мой отец. Не сынок, не родной — Владимир. В жопу такого отца.

Я молчал.

— Владимир, ты меня слышишь? София всё рассказала. Ты жив. Это хорошо. Но ситуация… чудовищна. Немедленно докладывай, что произошло. Детально. Я уже связался с главой Тайной Канцелярии региона. Эти бездельники…

Я не выдержал. Перебил его. Голос мой прозвучал хрипло, плоским, безжизненным тоном:

— Всё, что необходимо, ты узнаешь из официального рапорта полковника Извольского. Мне больше нечего добавить. Я все ему рассказал.

На той стороне воцарилась мёртвая тишина. Я представлял его лицо в этот момент: лёгкое изумление, постепенно сменяющееся ледяной яростью. Его никогда никто не перебивал. Тем более, я.

— Ты… — он начал, и в его голосе впервые за много лет прозвучало нечто, кроме раздражения или презрения. Что-то вроде изумлённой ярости. — Ты понимаешь, с кем разговариваешь, щенок⁈

— Понимаю, — сказал я и положил трубку. Просто положил. Разъединил связь.

В салоне стало так тихо, что слышно было, как у Кати перехватило дыхание. Даже София слегка приоткрыла рот от удивления, но тут же снова надела свою маску.

Полковник Извольский впереди замер, его плечи напряглись. Он только что стал свидетелем того, как парень отказывает в разговоре самому Великому Канцлеру. Для человека его положения это было сродни наблюдению за актом самоубийства.

Трубка тут же запищала снова. София посмотрела на экран и, без тени улыбки, сказала:

— Он перезванивает. Будет очень, очень зол.

— Выключи, — тихо сказал я. — Или выбрось. Можешь выброситься вместе с ней. Мне всё равно.

Она не стала спорить. Просто нажала кнопку отклонения вызова и отключила звук. Но я знал, что теперь началось. Отец не стерпит такого. Особенно от меня. Он будет рвать и метать. Он обрушит весь свой гнев, всё своё влияние на местное отделение Канцелярии, на полковника Извольского, на всех, кто был рядом. Он будет требовать отчётов, наказаний, голов. Он устроит такой разбор полётов, что мало не покажется никому. Потому что его сын, его никчёмный отпрыск, посмел его проигнорировать. Это был вызов. Немыслимый, дерзкий, идиотский вызов.

И знаете что? Мне было всё равно. Пусть ломает. Пусть громит. Я был слишком уставшим, слишком выгоревшим изнутри, чтобы бояться даже его. Всё, чего я хотел сейчас, — это доехать. До бабушкиного поместья, до тихой комнаты, до кровати, где можно рухнуть и не думать ни о чём. Ни о взрывах, ни о трупах, ни о пальцах на своём горле, ни о холодных глазах сестры, ни о тёплом плече баронессы рядом, от которого исходил такой душераздирающий, такой живой, такой запретный покой.