Роковой год (СИ) - Смирнов Роман

Шапошников сидел напротив, такой же измотанный, с красными глазами. Между ними — телефонный аппарат, который звонил каждые десять минут.

— Западный фронт, — говорил Шапошников, водя карандашом по карте. — Главный удар здесь, как и ожидали. Брест держится, но окружён.

— Тимошенко?

— На связи. Руководит, координирует. Говорит, резервы подходят, но медленно. Дороги забиты, немецкая авиация бьёт по колоннам.

— Авиация. — Сталин потёр глаза. — Что с нашей авиацией?

— Лучше, чем могло быть. — Шапошников позволил себе слабую улыбку. — Рассредоточение сработало. Западный округ потерял около тридцати процентов машин на земле. Это много, но… Остальные в воздухе, дерутся. Потери тяжёлые, но дерутся.

Сталин кивнул. Тридцать процентов вместо семидесяти. Это сотни самолётов, тысячи лётчиков. Конверты сработали. Хоть что-то.

— Прибалтика?

— Жуков держит. Говорит, удар слабее, чем на западе. Немцы явно нацелены на Минск, север для них второстепенен.

— Пока второстепенен.

— Пока.

Телефон зазвонил. Шапошников снял трубку, слушал, кивал. Лицо мрачнело.

— Понял. Передам.

Положил трубку. Посмотрел на Сталина.

— Брест пал. Крепость ещё держится, но город взят.

Сталин молчал. Брест. Дети, которых вывезли оттуда десять дней назад. Сейчас они в Саратове, едят кашу в столовой, играют в лагере. Не знают, что их домов больше нет. Сколько не успели вывезти? Сколько остались — старики, родители, те, кто не поверил или не захотел уехать?

— Что ещё?

— Радары работают. — Шапошников сверился с донесением. — Сорок одна станция в строю. Две повреждены при налётах. Засекли несколько волн бомбардировщиков, успели поднять перехватчики. Бомбардировщики идут на Ленинград, на Псков. Перехватываем, но поздно. Часть прорывается.

Сталин встал, подошёл к окну. Москва за стеклом жила своей жизнью — машины, пешеходы, дети. Скоро здесь будет затемнение, воздушные тревоги, бомбоубежища. Но пока обычный летний день.

— Иосиф Виссарионович.

Он обернулся. Шапошников стоял у карты, смотрел на него.

— Первые сутки — самые тяжёлые. Мы это знали. Но армия держится. Дерётся.

— Дерётся, — повторил Сталин. — А тот батальон на Буге, с новым оружием?

Шапошников покачал головой.

— Связи нет. Их участок под главным ударом. Если живы, то отходят на восток.

— Что от Курчатова?

— Эшелоны дошли. Лаборатория развёрнута за Уралом, работают.

— Королёв?

— Тоже эвакуирован. По вашему приказу ещё на прошлой неделе.

Атом и ракеты. Дальний прицел, на годы вперёд. Телефон снова зазвонил. Шапошников ответил, слушал долго. Лицо менялось — сначала напряжённое, потом удивлённое, потом… что-то похожее на надежду.

— Да. Понял. Передам лично.

Положил трубку. Повернулся к Сталину.

— Местные контратаки под Гродно. Несколько батальонов ударили во фланг немецкой колонне. Продвинулись, выбили из двух посёлков. Потери тяжёлые, но продвинулись.

Контратака. Первая контратака первого дня. Два посёлка — ничто на фоне того, что потеряли. Но это значит: армия не только отступает. Армия бьёт в ответ.

— Кто командовал?

— Уточняем. Инициатива на месте, без приказа сверху.

Инициатива. То, чего он добивался пять лет. Командиры, которые не ждут приказа, а действуют сами.

— Передайте: молодец, кто бы ни был. И пусть не зарывается. Если немцы подтянут резервы, то пусть отходит.

— Передам.

Сталин вернулся к столу, сел. Взял очередное донесение — потери авиации, посамолётно, поаэродромно. Цифры, цифры, цифры. За каждой цифрой люди.

— Борис Михайлович. Идите отдохните, — сказал Сталин. — Два часа. Потом вернётесь.

— А вы?

— Я посижу ещё.

Шапошников хотел возразить, но не стал. Кивнул, вышел. Сталин остался один. Сидел, смотрел на карту. Синие стрелы немецкого наступления, красные линии обороны. Разрывы, прорывы, окружения. Хаос первого дня. Но не катастрофа. Он достал из ящика папиросу, закурил. Вторая за день. Лимит исчерпан, но сегодня можно.

Глава 35

Воздух

В семь утра радарная станция РУС-2, стоящая в восьмидесяти километрах севернее, засекла группу. Сержант Морозов сидел у экрана, смотрел на зеленоватое свечение. Пятна появились справа, сверху, двигались. Медленно, но двигались.

Он считал. Один, два, три… десять, двенадцать. Нет, больше. Сливались в одно большое пятно. Сорок? Пятьдесят?

Взял трубку.

— Штаб ПВО? Морозов, РУС-2. Группа неопознанных, квадрат двести сорок восемь, высота предположительно четыре тысячи, курс сто двадцать, скорость двести-двести двадцать. Количество от сорока и выше.

Оператор на том конце повторил. Записал. Морозов положил трубку, снова уставился в экран. Пятно двигалось. Медленно, но упорно. Время от засечки до звонка в штаб истребителей — четыре минуты. Ещё пять минут на подъём дежурных. Девять минут. За девять минут немцы пройдут тридцать километров. У истребителей будет время. Должно быть.

— Подъём! Немцы идут на Минск, сорок плюс!

Он дёрнул стартер. Мотор чихнул, закашлялся, поймал ритм. Рядом Петров заводился, Михайлов, Громов. Вся эскадрилья. Двенадцать машин, три звена.

Дубровин по рации, голос спокойный:

— Первое звено курс девяносто, высота четыре. Второе за мной, набор до пяти. Третье резерв, подъём через три минуты. Бомбардировщики идут строем, без прикрытия. Атаковать сверху, бить ведущих. Вопросы?

Никто не ответил. Костенко выруливал на полосу — траву примяли вчера, когда садились, но всё равно кочки, ямы. Машина прыгала, стучала. Дал газ. Побежал.

Отрыв. Земля внизу, лес зелёной стеной. Набирал высоту — двигатель ревел, кабину трясло от вибрации. Высотомер полз — тысяча, две, три. Справа Петров, слева Михайлов, сзади Громов. Четыре тысячи. Дубровин вёл их на восток, потом развернул на юг. Костенко смотрел вниз — облаков мало, видимость хорошая. Где-то там внизу Минск. Город, который вчера ещё жил обычной жизнью.

— Вижу, — голос Дубровина в наушниках. — Одиннадцать часов, ниже нас.

Посмотрел туда, куда указывал командир. Точки. Много точек, строем. Юнкерсы, Ju-88, узнал силуэты даже издалека. Двухмоторные, пузатые от бомбовой нагрузки. Шли тройками. Он начал считать, сбился. Много. Сорок точно, может больше.

— Атакуем, — Дубровин, всё так же спокойно. — Первое и второе звенья со мной. Заход сверху, по ведущим. Третье подчищать.

Перевернув машину, он пошёл вниз. Скорость росла. Ветер выл в расчалках, приборы прыгали. Прицел навёл на ведущего юнкерса в первой тройке. Подходил быстро, немцы ещё не видели — шли спокойно, без манёвра. Триста метров. Двести. Сто. Палец на гашетке.

Огонь. Пушка долбанула, машину тряхнуло от отдачи. Трассеры пошли в нос бомбардировщика, прошлись по кабине, по мотору. Он видел как стекло кабины раскололось, как мотор вспыхнул, как юнкерс качнулся, пошёл вниз. Пролетел мимо, развернулся. Вокруг — хаос. Дубровин снял второго, Михайлов третьего. Громов заходил на четвёртого. Немцы разваливали строй, кто куда. Бомбы сыпались вниз, куда попало — лес, поле, кто-то на деревню попал. Но не на Минск. До Минска им не дойти. Немецкий стрелок открыл огонь. Костенко увидел трассеры — красные точки, шли мимо, метрах в двух. Развернулся, ушёл из-под огня. Заходил снова, сбоку. Юнкерс разворачивался, неуклюжий, тяжёлый. Костенко бил по фюзеляжу, по крылу. Попал в бензобак. Вспышка, пламя, дым. Бомбардировщик свалился штопором.

Два. Он сбил двух за одну атаку.

— Уходят! — Петров, голос высокий, взволнованный. — На запад разворачиваются!

Немцы ломали строй, разворачивались кто как, сбрасывали бомбы, лишь бы легче стать. Шли на запад, к своим. Истребители преследовали, снимали по одному. Ещё один попался — отставший, дымил, шёл низко. Зашёл сзади снизу, длинная очередь под брюхо. Попал. Юнкерс качнулся, накренился, пошёл к земле. Костенко видел как экипаж выпрыгнул — трое парашютов раскрылись, белые купола. Четвёртого не было. Видимо, убили или не успел.