Роковой год (СИ) - Смирнов Роман

Патроны кончились. Пушка молчала, пулемёты тоже. Он развернулся на восток, лёг на обратный курс. Внизу лес, дым от разбившихся самолётов. Семь столбов насчитал. Может восемь.

По рации Дубровин считал:

— Первое звено доложить.

— Костенко три подтверждённых. Петров один вероятный, Михайлов два подтверждённых, Громов два подтверждённых.

— Второе звено?

— Ларионов один подтверждённый, Семёнов сбит, Крылов два подтверждённых, Белов один подтверждённый.

— Третье?

— Ковалёв сбит, Морозов один подтверждённый…

Дубровин суммировал:

— Возвращаемся.

Летел и думал, треть… остальные ушли, но бомбы сбросили куда попало. Минск не накрыли. А могли. Если бы не радар, не предупреждение, не подъём заранее — пришли бы поздно. Немцы отбомбились бы спокойно, ушли.

Планировал, тянул, еле дотянул до площадки. Сел жёстко, подпрыгнул, чуть не выкатился за границу. Остановился, мотор чихнул последний раз, замолчал.

Вылез из кабины, ноги подкашивались. Адреналин выходил, накатывала слабость. Сел на траву рядом с машиной, закурил. Руки тряслись. Второй бой за день, а ощущения будто первый.

Савельев подошёл, оглядел машину. Присвистнул.

— Тебя Бог любит, лейтенант. Вон, масляный бак пробили. Ещё минута и мотор бы заклинило в воздухе.

— Дотянул.

— Везучий.

Петров садился. Его машину тоже потрепали — элерон дырявый, хвост в дырах. Но летала. Михайлов сел чисто, без повреждений. Громов с пробитым колпаком.

Семёнова и Ковалёва не было. Двое. Двадцать процентов потерь за один вылет. Дубровин собрал их у своей машины. Стоял, молчал, смотрел. Потом:

— Четырнадцать за двоих — неплохой обмен. Семёнов погиб. Видел кто?

Громов кивнул:

— Стрелок его достал. В мотор попал, загорелся. Семёнов не выпрыгнул.

— Ковалёв?

— Не знаю. Видел — его машина пошла вниз, дымила. Может сел где.

— Может, — согласился Дубровин, но голосом было понятно — не верит. — Техники, доложить сколько боеспособных к следующему вылету?

Савельев посовещался с другими:

— Шесть машин готовы. Ещё три можем за два часа. Остальные дольше.

— Значит, через два часа девять готовых. Хорошо. Отдыхайте, пока можете. Следующий вылет после полудня.

Лёг под крылом своего ишака на брезент, который техники расстелили. Закрыл глаза. Хотел спать, но не спалось. В голове прокручивалось — заход, выстрел, вспышка, второй юнкерс, трассеры прошли мимо — снова выстрел. Три сбил. Чёрт. Три немецких экипажа рухнули вниз, экипажи по четыре человека. Двенадцать человек убил за один заход.

Открыл глаза. Смотрел в небо. Облака плыли, белые, кучевые. Красиво. Тихо. Как будто войны нет. Думал о девчонке из Минска. Таня. Встречались месяц, она работала в библиотеке, смешно морщила нос когда смеялась. Он обещал вернуться в субботу, позвать в кино. Не пришёл. Война началась. Интересно, что она подумала? Что бросил? Или поняла? Напишет письмо. Когда-нибудь. Если выживет.

Петров подсел рядом. Молодой, лицо бледное.

— Как?

Петров помолчал.

— Страшно было.

— Нормально. У всех страшно.

— Я промахнулся. В первой атаке, помнишь? Стрелял издалека, мимо.

— В следующий раз ближе подойдёшь.

— А если не будет следующего раза?

Он посмотрел на Петрова.

— Будет. Через два часа вылет. Вот тебе и следующий раз.

Петров усмехнулся. Слабо, но усмехнулся.

— Ты троих сбил. Я ни одного.

— Повезло. У них стрелки были неопытные, плохо стреляли.

Они помолчали. Савельев возился с мотором, матерился вполголоса. Михайлов спал, укрывшись плащ-палаткой. Громов курил, смотрел в небо. Война. Вчера её не было, сегодня есть. Завтра тоже будет. И послезавтра. И дальше.

В полдень подняли снова. Девять машин, три звена. Патрули над Минском, немцы могли прийти ещё раз.

Летали два часа, кругами. Внизу город, улицы, площади. Люди бегали маленькие, как муравьи. Грузовики, машины. Эвакуация шла. Немцев не было. Тихо. Только свои истребители патрулировали, волнами.

Радист доложил группа замечена южнее, идут в обход. Третья эскадрилья поднялась, перехватила. Сбили четырёх, остальные ушли. Вернулись. Заправка, проверка, снова в воздух. Третий вылет за день.

Этот раз встретили мессеры. Шестёрка Bf-109, шли прикрывать бомбардировщиков. Бой начался на пяти тысячах. Костенко увидел их сверху — серые, быстрые, красивые. Опасные. Мессер был быстрее ишака, маневреннее на вертикали. Но ишак вертелся лучше на горизонтали, виражи затягивал круче.

Дубровин повёл их в атаку. Немцы увидели, развернулись навстречу. Лобовая. Костенко шёл прямо на ведущего мессера, оба стреляли одновременно. Трассеры прошли мимо, в метре от кабины. Он дёрнул ручку, ушёл вниз, мессер пролетел сверху. Развернулся. Мессер тоже развернулся, пошёл на новый заход. Костенко повернул влево, резко, крутой вираж. Ишак лёг на крыло, закрутился. Мессер попытался следовать, но радиус больше — не догнал вираж. Костенко оказался у него на хвосте. Выстрел. Короткая очередь. Попал в хвост мессера, куски обшивки полетели. Немец задымил, ушёл вниз.

Не добил. Другой мессер зашёл Костенко в хвост, стрелял. Он услышал удары — попали в крыло, в фюзеляж. Пошёл вниз, пикировал, сбрасывая высоту. Мессер за ним, гонится.

— Костенко, у тебя на хвосте! — Громов.

— Вижу!

Тянул пикирование, скорость под пятьсот. Мессер отстал, не любили немцы пикировать круто, моторы грелись. Костенко вышел из пике на двух тысячах, развернулся. Мессеры уходили. Не все, двое горели на земле, один пикировал в дыму. Остальные на запад, домой.

Глава 36

Штаб

Кабинет пах потом, табаком и бумагой — тяжёлый, мужской, нежилой запах, какой бывает в помещениях, где люди не уходят сутками. Тимошенко сидел за столом, заваленным картами, и пытался вспомнить, когда в последний раз спал. Тридцать шесть часов назад? Тридцать восемь? Тело давно перестало подсказывать — оно просто существовало, тяжёлое и ровное, как двигатель, работающий на последних каплях масла.

Карты были везде. На стенах приколоты кнопками, исчерканы цветными карандашами так густо, что в некоторых местах бумага протёрлась насквозь. На столе — в три слоя, углы загибались и топорщились. На полу расстелена общая карта западного направления, по которой ходили, не снимая сапог, и следы подошв ложились поверх синих немецких стрелок, как будто кто-то пытался их затоптать. Три телефонных аппарата стояли в ряд — чёрные, одинаковые и звонили по очереди с такой настойчивостью, словно договорились между собой не оставлять его в покое ни на минуту. Он поднимал трубку, слушал, отвечал, клал. Поднимал следующую.

За окном третьи сутки шла странная жизнь. Трамваи ещё ходили, он слышал их звонки, привычные и нелепые, — как будто ничего не случилось, как будто расписание важнее войны. Магазины на первых этажах были открыты, но наполовину пусты: продавщицы стояли за прилавками и смотрели в окна. Люди шли по улицам, но как-то иначе, чем неделю назад, — быстрее, не останавливаясь, не разговаривая друг с другом. Грузовики тянулись колоннами на восток. Эвакуация. Организованная, без давки, без крика.

Напротив, через стол, заваленный донесениями, сидел Павлов. Командующий фронтом выглядел так, как выглядит человек, которому сообщили диагноз, но который ещё не до конца поверил. Лицо серое, под глазами тёмные пятна, китель расстёгнут на верхнюю пуговицу. Две звезды на петлицах, которые ещё три дня назад означали мощь и порядок, сейчас выглядели просто жёлтыми кусочками металла на мятой ткани.

— Брест держится, — сказал Павлов, и Тимошенко уловил в его голосе ту особую интонацию, с которой люди говорят о чужом мужестве, когда сами чувствуют себя беспомощными. — Крепость. Изолирована, но бьётся. Майор Фомин командует, две тысячи бойцов. Немцы штурмуют третий день.

— Снабжения нет?

— Нет. — Павлов покачал головой. — Окружены полностью. Держатся на том, что было внутри. Вода есть, боеприпасы заканчиваются. Насколько мне известно к нему пробилось несколько подразделений оказавшихся в окружении, когда немцы их просто обошли на границе.