Роковой год (СИ) - Смирнов Роман

— Укрепления вокруг Минска готовы? — спросил Тимошенко, хотя знал ответ. Спрашивал для Павлова — тому нужно было услышать, что город не беззащитен.

Климовских кивнул.

— Три линии обороны. Первая в тридцати километрах, вторая в пятнадцати, третья по окраинам. Окопы, противотанковые рвы, огневые точки. Население помогает — копают, таскают, эвакуируются параллельно.

— Гарнизон?

— Двадцать тысяч в самом городе. Ещё тридцать на подступах. Артиллерия, танки, авиация на аэродромах в тылу.

— Хватит на неделю?

— Если резервы подойдут, да. Если нет — дня три-четыре. Но насколько я знаю сейчас все доступные силы втянуты в бои.

— Резервы подойдут. Уже выдвигаются.

Павлов, до сих пор молчавший, потёр лицо ладонями — медленно, сверху вниз, как будто пытался стереть усталость — и спросил:

— Семён Константинович, а сколько мы реально продержим Минск? Когда немцы подойдут.

Тимошенко не стал отвечать сразу. Посмотрел на карту, на цифры, нацарапанные карандашом на полях, на концентрические круги вокруг города. Подумал о резервах, о снабжении, об авиации. О людях, которых он знал по именам и которые сейчас копали окопы в тридцати километрах отсюда.

— Десять дней. Может, двенадцать. При условии, что резервы вовремя, снабжение работает, авиация прикрывает. Если что-то сломается, то само собой меньше.

— В Москве знают?

— Знают. Сталин сказал — держите как можно дольше, но армию сохраняйте.

Телефон снова зазвонил. Московский.

— Нарком Тимошенко.

— Товарищ нарком, Москва на связи. Товарищ Сталин.

— Соединяйте.

Щелчок. Секунда тишины, за которую Тимошенко успел выпрямиться в кресле, хотя Сталин не мог его видеть.

— Семён Константинович.

— Слушаю, Иосиф Виссарионович.

— Обстановка на фронте?

Тимошенко доложил коротко — Брест, Гродно, Минск, направления, темп, потери. Говорил чётко, без лишних слов, так, как привык докладывать Сталину: факты, цифры, оценки. Сталин слушал молча, не перебивая, и Тимошенко знал, что на том конце провода он сидит с трубкой у уха, и, может быть, делает пометки в блокноте тем коротким, жёстким почерком, который невозможно было прочитать никому, кроме Поскрёбышева.

— Минск удержим? — спросил Сталин, когда он закончил.

— Когда немцы подойдут — дней десять продержим. Может, двенадцать.

— Достаточно. Резервы подходят, ещё двадцать дивизий к концу недели будут. Как вам новое оружие?

— РПГ и карабины. Донесения с мест — работает отлично. Где есть — танки жгут, пехоту косят.

— Мало?

— Мало. Но нового оружия всегда мало.

— Производство наращивается. Не обещаю что вы получите его в первую очередь, но вы в приоритете.

Сталин помолчал. Тимошенко ждал — он знал эти паузы, знал, что за ними всегда следует вопрос, ради которого Сталин и звонил.

— Семён Константинович. Немцы идут медленнее, чем планировали?

— Да. По нашим расчётам, они должны были к третьему дню быть в ста километрах от Минска. Они в ста сорока. Сорок километров отставания. День-полтора задержки. К Минску позже подойдут, чем планировали.

Тимошенко услышал, как Сталин выдохнул — тихо, почти неслышно, но линия была хорошая, и он различил этот звук.

— Держите Минск как можно дольше. Потом отходите на следующую линию обороны.

— Понял, Иосиф Виссарионович.

— Моральный дух?

— Войска не паникуют. Отходят, но организованно. Знают, что их готовили, что оружие дали новое, что резервы есть.

— Хорошо. Держитесь, Семён Константинович.

Глава 37

Минск

Вечер наступал медленно, будто не решаясь. Солнце опускалось за крышами западных кварталов, и тени от зданий ложились на площадь перед штабом длинными полосами — одна за другой, как засечки на прикладе. Затемнение объявили вчера, и город готовился к нему торопливо, неумело: кто-то завешивал окна одеялами, кто-то заклеивал бумагой, а кто-то просто выключал свет и сидел в темноте, прислушиваясь к небу. Минск погружался в черноту, как погружается в воду человек, который не умеет плавать — медленно, с усилием, с надеждой на дно под ногами.

Тимошенко вышел на балкон. Закурил. Врач говорил — не больше двух, сердце, давление. Врач сидел сейчас в Москве, пил чай из фарфоровой чашки и смотрел на кремлёвскую стену. А Тимошенко стоял на балконе в Минске и смотрел на город, который, может быть, через неделю перестанет быть советским. Две папиросы в таких условиях — это не норма, это издевательство.

Внизу шли люди. Немного, не толпы, не потоки, а отдельные фигуры, торопливые и молчаливые. Магазины закрывались, продавщицы гремели засовами, звук был резкий, металлический в вечерней тишине. Последний трамвай прозвенел на повороте и ушёл куда-то в темноту, пустой, освещённый изнутри, — нелепый, как праздничная гирлянда на похоронах. Где-то загудел грузовик, и Тимошенко проводил его глазами. Эвакуация не останавливалась даже ночью. Документы, оборудование, семьи офицеров — всё это тянулось на восток длинной, медленной лентой, и лента эта не кончалась и, наверное, не кончится ещё долго.

Дверь за спиной скрипнула. Климовских вышел на балкон следом, в одной гимнастёрке.

— Семён Константинович, донесение пришло. Демьянов, тот батальон на Буге с новым оружием.

— Живой?

— Живой, — сказал Климовских. — Отошёл на запасной рубеж. Держит позицию. Подбил двенадцать немецких танков за два дня. РПГ работает.

— Потери?

— Тяжёлые, он едва не угодил в окружение.

— Передайте Демьянову, что он молодец. И резервы подтяните, если можно. А про награду подумаем по утру, голова сейчас совершенно не работает.

— Уже подтянули. Полк прибыл, танки, артиллерия.

— Хорошо.

Они стояли молча, оба глядя на город, который темнел внизу. Климовских достал папиросу, покрутил в пальцах, закурил. Первая затяжка — глубокая, голодная.

— Владимир Ефимович, — сказал Тимошенко, не поворачивая головы, — вы воевали в Гражданскую?

— Воевал. Восемнадцатый-двадцатый.

— Там тоже отступали?

— Отступали. Много отступали. Потом наступали.

— И выиграли.

— Выиграли.

— Здесь тоже выиграем.

Климовских затянулся, подумал. Огонёк папиросы освещал его лицо снизу — скулы, запавшие глаза, линию сжатых губ.

— Немцы сильнее белых. Организованнее, техники больше. Но мы тоже не те, что в восемнадцатом. Сильнее, опытнее.

Тимошенко кивнул. Он бросил окурок через перила, проследил, как красная точка упала и погасла на асфальте внизу. Вернулся в кабинет. Ночь была длинной. Донесения приходили одно за другим, и Тимошенко брал их из рук связистов, читал, откладывал, брал следующее. Бумага шуршала в тишине, и этот звук — мирный, конторский — странно не вязался с тем, что было в ней написано.

Укрепрайон номер семьдесят два пал. Гарнизон отошёл организованно, потери терпимые. Немцы взяли позицию, но потеряли на штурм целый день. День, купленный чужой кровью.

Партизаны взорвали ещё один мост. Немецкая колонна задержана на четыре часа. Четыре часа это шестьдесят километров марша, которые не пройдены. Шестьдесят километров, которые завтра превратятся в недоставленные снаряды, недолитый бензин, недоехавших солдат.

Авиация совершила ночной налёт на немецкий аэродром. Подожгли три самолёта на стоянках, склад боеприпасов уничтожен. Три самолёта это мелочь для люфтваффе. Но три лётчика завтра не поднимутся в воздух, три машины не сбросят бомбы на город.

Тимошенко читал, кивал, откладывал. Хорошие новости, плохие новости, средние. Граница между ними была зыбкой: укрепрайон пал — плохо, но гарнизон уцелел и задержал немцев на сутки — хорошо. Война не делится на чёрное и белое, она вся серая, и в этом сером нужно разглядеть то, что имеет значение, и отбросить то, что не имеет.

За полночь зашёл Павлов. Сел напротив, как днём, но выглядел иначе — бледнее, тише, и глаза у него были не усталые, а какие-то другие, глубокие, как будто он долго смотрел в темноту и темнота начала смотреть в ответ.