Роковой год (СИ) - Смирнов Роман

— Технология воспроизводима без привлечения заграничного оборудования?

— Да. Я делал пять образцов, все получились.

Курчатов выпрямился. Снял очки, протёр о полу халата — привычка, от которой жена отучала его двадцать лет и не отучила, — надел обратно. Мир вернулся в фокус: лаборатория, приборы, провода на полу, Флёров с его горящими глазами.

— Значит, прорыв.

— Прорыв, Игорь Васильевич.

Они стояли в лаборатории и смотрели на пластину. Маленькая, серая, невзрачная. Она лежала на столе рядом с чьей-то немытой чашкой и карандашом, закатившимся под линейку, и выглядела настолько обыкновенно, что хотелось рассмеяться. Ключ. Один из ключей — не единственный, но первый. До бомбы оставались годы работы: реактор построить, плутоний получить или уран обогатить, конструкцию рассчитать, взрыватель сделать — и каждый шаг был отдельной задачей, отдельной невозможностью, которую предстояло превратить в возможность. Годы. Но без этой пластины — без мембраны с одинаковыми порами — не было бы и первого шага.

— Когда доложите в Москву? — спросил Флёров.

— Утром. Напишу отчёт, отправлю Сталину.

Он произнёс это буднично — «отправлю Сталину» — как другой человек сказал бы «отправлю начальнику» или «отправлю в министерство». За два года он привык к тому, что его отчёты читает человек, который управляет страной. Привык, но не перестал удивляться. Физик из Ленинграда, сын землемера, пишет письма Сталину. И Сталин их читает.

Флёров кивнул и зевнул — широко, по-детски, не прикрывая рта.

— Идите спать, — сказал Курчатов. — Вы не спали всю ночь.

— Вы тоже.

— Я старый, мне можно. А вам нельзя, молодой организм беречь надо.

Он сказал «старый», хотя ему было тридцать семь. На войне люди стареют быстро, а учёные на войне — ещё быстрее, потому что они несут двойную тяжесть: свою работу и понимание того, что означает их работа, если она удастся. Или если не удастся.

Флёров усмехнулся и ушёл. Шаги его затихли в коридоре, и школа погрузилась в тишину — ту особую ночную тишину маленьких городков, которая не бывает полной: где-то лаяла собака, где-то скрипела ставня, где-то далеко, за лесом, прогудел паровоз.

Курчатов остался один. Сел на табуретку у стола — единственный стул в лаборатории забрал себе Харитон, и никто не стал спорить, потому что Харитон был старше и у него болела спина, — и посмотрел на образец.

Четвёртый день войны. Вчера он слушал радио в учительской — единственном помещении, где работал приёмник, и голос диктора, торжественный и тревожный одновременно, сообщал: Минск держится, немцы наступают, бои тяжёлые. Фронт был далеко, в тысяче с лишним километров на запад, и здесь, за Уралом, всё было тихо. Утром пели птицы, днём на улице играли дети — местные, не знающие ни о какой мембране и не подозревающие, что в их школе делают вещь, которая может изменить историю. Вечером садилось солнце, и было красиво, и тишина обманывала, и хотелось верить, что война — это что-то далёкое, происходящее с другими людьми.

Но Курчатов знал лучше. Война была здесь, в этой лаборатории, в этих формулах, в этой серой пластине на столе. На фронте дрались одни, в тылу работали другие, и связь между ними была прямой, как провод между двумя телефонами.

Если фронт не выдержит — всё бессмысленно. Немцы дойдут до Урала, захватят лабораторию, расстреляют людей, заберут наработки. Держитесь там, подумал Курчатов. Он не знал, к кому обращается — к Тимошенко в Минске, к солдатам в окопах, к лётчикам в небе. Ко всем сразу. Мы тут делаем, что можем. Вы держитесь, мы работаем. Вместе победим.

Он взял лист бумаги — обычный, линованный, из школьной тетрадки, другой не было и начал писать отчёт. Подробно, с цифрами, с расчётами, с описанием технологии. Сталин любил детали. За окном начинало светлеть. Небо из чёрного становилось серым, потом синим, и первые лучи солнца легли на подоконник, на стол, на серую пластину, которая лежала рядом с немытой чашкой и ничем не выдавала своей значимости. Пятый день войны начинался. Курчатов дописал последнюю строку, поставил дату, расписался. Перечитал. Подумал и приписал внизу, от руки, не по форме: «Считаю результат принципиально важным. Прошу рассмотреть возможность увеличения финансирования и кадрового обеспечения проекта».

Сложил листы, убрал в конверт, написал адрес. Встал, потянулся, спина хрустнула, колени тоже, и тридцать семь лет отозвались в каждом суставе. Вышел в коридор. «Наши отличники» улыбались со стенда, не подозревая, что в их кабинете физики только что сделан шаг, который однажды изменит мир.

Глава 39

Залесье

Роса была холодная. Иван Кузьмич лежал на животе в кустах бузины, и роса пропитала гимнастёрку на локтях, на груди, и холод полз по коже медленно, привычно как ползёт по телу охотника, часами лежащего в засаде у солонца. Он лежал так уже сорок минут и мог бы пролежать ещё сорок, и ещё. Тело слушалось его и не жаловалось, потому что за пятьдесят лет лесной жизни они с телом договорились: оно терпит, он кормит.

Деревня Залесье лежала перед ним, тёмная и тихая, — двадцать домов, вытянутых вдоль дороги, с огородами и сараями, с колодцем посередине и церковью без креста на холме. Три дня назад немцы заняли её без боя, — просто вошли, как входят в пустую квартиру: расселись, расположились, поставили штаб в школе, а склад — в большом сарае у околицы, том самом, где раньше Михеич держал сено. Теперь в сарае стояли бочки с бензином, и запах доносился даже сюда, до кустов.

Охрана была небрежная, и Иван, полжизни проходивший по лесам, где ошибка стоит жизни, смотрел на неё с тем снисходительным удивлением, с каким опытный зверолов смотрит на городского, поставившего капкан не той стороной. Два часовых. Один у школы, второй у склада. Ходят по кругу, встречаются на углу, останавливаются, разговаривают, курят. Курят — ночью, с огоньком, который видно за триста метров. Расслабились. Фронт далеко, на востоке, а здесь — деревня, тишина, молоко у местных можно выменять на сигареты. И чему тут удивляться если в этих краях живёт столько… как их называют… кала… что-то там. Нет не все конечно. Но как говорится даже бочку мёда можно испортить ложкой известной субстанции.

Рядом лежал Григорьев. Этого Иван не знал по-настоящему — знал только, что пришёл из города в первый день войны, что ходит тихо, говорит мало. Воевал раньше — где, когда, не говорил, но по повадкам видно: по тому, как ложится лицом от огня, как ест быстро, не жуя, как спит чутко, просыпаясь от любого звука. Григорьев пришёл с инструкцией из тайника и рацией в вещмешке, организовал группу за два дня и стал командовать так, будто делал это всю жизнь. Иван слушался. Не потому что боялся — лесной человек мало кого боится, — а потому что видел: этот знает, что делает.

— Сколько их там? — прошептал Григорьев, не поворачивая головы. Губы едва шевелились.

— В складе? Не знаю. Днём видел, как цистерны возили. Штук двадцать бочек точно есть. Бензин.

— Охрана?

— Два часовых. Меняются каждые два часа. Ближайший патруль в километре, у шоссе.

— Успеем?

— Если быстро.

Григорьев посмотрел на часы — немецкие, трофейные, снятые с убитого мотоциклиста на второй день войны. Полночь. Луна ущербная, тонкая, как обрезок ногтя, и света от неё было мало, — а для них чем меньше света, тем лучше.

Он свистнул — тихо, коротко, — и из темноты, из травы, как будто из самой земли, поднялись ещё трое. Петька — молодой, девятнадцать лет, тракторист из соседнего колхоза, руки сильные, но дрожали. Степан кузнец, сорок пять, молчаливый, широкий, с кулаками как кувалды. Михайло школьный учитель, тридцать два года, преподавал арифметику, а теперь учился совсем другому счёту. Группа. Десять человек было, но пятеро ушли вчера мост минировать у Слуцка.

— Действуем как учили, — Григорьев говорил шёпотом, но каждое слово падало отдельно, как гвоздь в доску. — Иван и Степан — часовых. Бесшумно, ножами. Петька и Михайло — со мной, к складу. Тол под цистерны, детонатор, фитиль на пять минут. Уходим лесом, на север. Вопросы?