Роковой год (СИ) - Смирнов Роман

— Семён Константинович, можно вопрос?

— Можно.

— Вы верите, что мы победим?

Тимошенко посмотрел на него. Задал бы этот вопрос кто-нибудь другой — на совещании, при свидетелях, — он бы ответил уверенно и коротко, как полагается наркому. Но сейчас была ночь, кабинет был пуст, и Павлов спрашивал не командующего — спрашивал человека. Человека, который знал не больше его, но которому верили чуть больше.

— Дмитрий Григорьевич, я знаю, что мы не сдадимся. Будем драться до конца.

— А если не хватит сил?

— Тогда не хватит. Но попытаемся. Других вариантов нет. А вас пожалуй с такими вопросами перевести бы куда нибудь, пока не услышал кто не нужно.

Павлов кивнул. Встал, постоял секунду — и Тимошенко показалось, что он хочет что-то ещё сказать, что-то личное, но не сказал. Повернулся и вышел.

Тимошенко остался один. Встал, подошёл к карте на стене. Красные стрелки отползали на восток, синие толкались за ними следом. Минск в центре — маленький красный кружок среди концентрических линий обороны. Город, в котором он стоял сейчас. Город, в котором за окном спали и не спали люди, которые ещё не знали, что через неделю здесь, возможно, будут немцы.

Телефон зазвонил. Он поднял трубку.

— Слушаю.

— Товарищ нарком, радиограмма от Жукова. Прибалтийский фронт.

— Читайте.

— «Рига держится. Немцы подошли к окраинам, бои в пригородах. Оцениваю — три-четыре дня продержимся. Авиация работает, но дыра в радарах даёт о себе знать. Бомбардировщики немецкие прорываются к Ленинграду. Перехватываем что можем, остальные проходят. Требуются резервы.».

— Передайте Жукову — резервы выдвигаются. Держите Ригу как можно дольше, Ленинград прикрывайте чем есть.

— Есть, товарищ нарком.

Положил трубку. Дыра в радарах. Одна из двух проблем, которые Сталин не успел закрыть за пять лет. Вторая — инициатива командиров: слишком многие ждали приказа вместо того, чтобы действовать, слишком многие боялись ошибиться больше, чем боялись немцев. Обе проблемы били сейчас, и обе невозможно было решить приказом.

Ленинград бомбят. Не так страшно, как могло бы быть, радары западного направления перехватывали часть налётов, но бомбят. Люди гибнут. Дети, женщины, старики. Те, кого не успели вывезти, те, кто не захотел уезжать. Были и такие, приказать конечно можно, но не гоняться же за каждым таким по городу если на его место в грузовике тут же находится десяток другой людей. Ничего не поделаешь. Везде не успеть, всё не закрыть. Сделали что смогли. Остальное как получится.

Утро началось не с кофе. Климовских принёс чай. Горячий, сладкий, четыре ложки сахара, Тимошенко видел, как он их клал. Пил, обжигался, не замечал. Сахар на войне не роскошь, а топливо.

— Владимир Ефимович, сводка к утру?

— Немцы продвинулись ещё на двадцать пять километров по центральному направлению. До Минска сто пятнадцать. Темп замедляется — вчера шли быстрее.

— Что от Карбышева?

— Отошёл ночью. Укрепрайон оставил, немцы взяли. Гарнизон вывел без потерь, организованно. Обещание сдержал.

— Слава Богу, — сказал Тимошенко, и сказал это серьёзно, без иронии, хотя в Бога не верил. — Хоть один генерал голову бережёт.

Вошёл Павлов. Лицо свежее — видно, спал ночью, и Тимошенко не стал его за это осуждать: командующий фронтом, не выспавшийся, опаснее любого немца. Хотя… а где от спрашивается другого командующего возьмет? Других командующих у него нет, приходится работать с чем… вернее с кем есть.

— Семён Константинович, совещание в девять?

— Соберите командиров, разберём обстановку.

Совещание длилось три часа. Командиры дивизий, корпусов, штабы. Разбирали каждое направление, и Тимошенко смотрел на их лица — одинаково серые, одинаково усталые, одинаково решительные — и думал, что вот они, детали его машины. Живые, дышащие, смертные детали.

Он слушал, задавал вопросы, отдавал приказы. Резервы в Минск, укреплять третью линию. Артиллерию подтянуть, противотанковые рвы дорыть. Авиацию перебросить на прикрытие города. Партизанам — бить снабжение: склады, дороги, мосты, чем больше, тем лучше. Карбышеву — новую позицию, укрепрайон восемьдесят один, держать до приказа на отход.

К полудню картина устоялась. Минск держится, но ненадолго. Немцы подойдут, и начнётся штурм.

Глава 38

Стук в дверь вырвал его из сна, как крюк вырывает рыбу из воды — рывком, без предупреждения, из тёплой темноты в холодную. Курчатов открыл глаза и несколько секунд лежал неподвижно, глядя в потолок, на котором не было ничего — ни лепнины, ни трещин, только белёная штукатурка, грубая, деревенская. Потолок бывшей школы, в которой он жил уже месяц и к которой так и не привык.

Часы на тумбочке показывали три двадцать. Стук повторился — настойчивый, нетерпеливый, с тем особым ритмом. Он встал, накинул халат — старый, фланелевый, привезённый из Ленинграда и пахнущий ещё той, мирной жизнью и открыл дверь. На пороге стоял Флёров. Молодой физик — тридцать лет, темноволосый, худой — смотрел на него глазами, в которых горело что-то такое, что Курчатов видел в жизни всего несколько раз: у Ландау, когда тот нашёл ошибку в расчётах Бора, у Иоффе, когда пришло письмо из Копенгагена.

— Игорь Васильевич, простите, что разбудил. Но это важно.

— Что случилось?

— Мембрана. Последний образец. Я проверял всю ночь. — Флёров сглотнул, и Курчатов заметил, что у него дрожат руки — мелко, быстро, не от холода. — Она работает.

Сон слетел мгновенно.

— Работает как?

— Поры одинаковые, размер стабильный, проницаемость в нужном диапазоне. Я проверил трижды. Работает, Игорь Васильевич.

Они шли по коридору бывшей школы быстро, почти бегом. Коридор был длинный, узкий, с зелёными стенами и линолеумом, который вздувался и пузырился под ногами. На стенах ещё висели школьные стенды — «Правила поведения», «Расписание уроков», «Наши отличники» — и лица детей, улыбающихся с фотографий, смотрели на двух взрослых мужчин, бегущих мимо них в четвёртом часу ночи, с тем безмятежным равнодушием, с каким смотрят все фотографии.

Лаборатория занимала три комнаты на втором этаже, бывший кабинет физики, бывший кабинет химии и бывшая учительская. Оборудование стояло вплотную, приборы теснились на столах, провода змеились по полу, и надо было знать, куда ступать, чтобы не задеть что-нибудь важное. Три эшелона — вот сколько понадобилось, чтобы перевезти всё это из Ленинграда сюда, за Урал, в городок, название которого Курчатов так и не запомнил. Да и незачем было запоминать: городок был временным, как всё на войне. Главное далеко от фронта. Безопасно. Насколько вообще может быть безопасно в стране, в которую вошли немцы.

Флёров подвёл его к столу у окна. На столе лежала пластина. Маленькая — с ладонь размером, — серая, матовая, невзрачная. Человек, не знающий, что это такое, прошёл бы мимо и не обернулся. Кусок металла. Но Курчатов знал, и руки у него тоже задрожали, когда он взял пластину и поднёс к свету.

Под микроскопом открылось то, ради чего он не спал последние полгода. Поры. Ровные, одинаковые, одного диаметра — как дырочки в сите, только в тысячу раз мельче. Газовая диффузия требовала именно таких — ни больше, ни меньше. Урановый гексафторид, пропущенный через эту мембрану, разделялся: лёгкий изотоп проходил чуть быстрее, тяжёлый — чуть медленнее. Разница ничтожная, доли процента. Но если повторить тысячи раз, каскадом, ступень за ступенью, — на выходе будет обогащённый уран. Тот самый, из которого можно сделать вещь, о которой Курчатов старался не думать словом «бомба», потому что слово было слишком коротким и слишком страшным для того, что оно означало.

Он смотрел в микроскоп долго. Проверял расчёты, перепроверял, менял увеличение, сдвигал образец, считал поры на единицу площади. Флёров стоял рядом и ждал — терпеливо, не перебивая, понимая, что учитель должен убедиться сам.

— Георгий Николаевич, вы уверены?

— Абсолютно. Проверял с четырёх утра вчера, потом весь день, потом ночь.