Оттепель (СИ) - Смирнов Роман

— Четыре часа. Если берег расчищен и огонь подавлен — четыре. Если под огнём — восемь, и потери в понтонной роте до тридцати процентов.

— Берёзов, — сказал Конев. — Вы гарантируете, что берег будет расчищен.

Берёзов посмотрел на Конева прямо.

— Нет. Я гарантирую, что батальон выйдет на западный берег и начнёт бой. Расчистка берега — задача боя. Бой может занять два часа, может — десять. Зависит от того, насколько быстро немцы подтянут резерв из глубины. Ближайший резерв — батальон в Улле, семь километров. По дороге — сорок минут. По бездорожью, ночью — полтора часа. Если мы берём высоту до подхода этого батальона — берег расчищен. Если не берём — бой затягивается, и Галицкому придётся ставить мост под огнём.

— Полтора часа, — сказал Конев. — Значит, у вас полтора часа на высоту.

— Так точно.

— С двумястами сорока людьми.

— К моменту штурма высоты — с тремястами шестьюдесятью. Третий рейс лодок довезёт ещё сто двадцать, плюс миномётный расчёт. Три батальонных миномёта. Этого хватит.

— Хватит, — повторил Конев без вопросительной интонации.

Берёзов не ответил. Потому что «хватит» в устах командующего фронтом было не вопросом, а проверкой: дрогнет или нет. Берёзов не дрогнул, потому что дрожать ему было не от чего — он свой план считал трижды, репетировал дважды, и цифры стояли на месте, как стоят костыли в шпалах, если их вбили правильно.

Конев отошёл от карты. Сел на складной стул. Закурил — папиросу, не трубку, потому что Конев курил папиросы «Казбек», по две в день, утром и вечером, и утренняя была сейчас.

Молчал. Курил. Берёзов и Галицкий ждали, и в палатке было слышно, как потрескивает фитиль керосиновой лампы и как внизу, на дне оврага, бормочет ручей. Конев докурил до половины, затушил и сказал:

— Берёзов. Я принимаю ваш план как рабочий. С одним дополнением.

Берёзов выпрямился. Он не знал, каким будет дополнение, и по лицу Конева прочитать было нельзя.

— Гать укладывается не за две ночи, а за три. Первую ночь вы кладёте четыреста метров, не шестьсот. Вторую — шестьсот. Третью — оставшиеся семьсот, и в ту же ночь — переправа. Без паузы. Доложили гать — через час идёт батальон. Немцы, если засекут работу на вторую ночь, будут ждать третью как рабочую. Они не ждут удара в ту же ночь, что и достройка. Это разница между «засекли и приготовились» и «засекли и не поняли».

Берёзов подумал. Кивнул.

— Принимаю. Расчёт пересчитаю к завтрашнему утру.

— К сегодняшнему вечеру. Завтра утром я докладываю в Москву.

— Есть, к вечеру.

Конев встал.

— Теперь едем смотреть. Я хочу видеть болото. Не на карте — ногами. Галицкий, вы тоже. Вам ставить мост на том берегу, который Берёзов возьмёт, и вы должны видеть, откуда он пойдёт, чтобы не положить понтоны в грязь.

Они вышли из палатки, поднялись по склону оврага. Небо посветлело. Солнце ещё не показалось, но лес уже был виден — ели, берёзы, подлесок из орешника, и тропа, размеченная колышками, и впереди, за лесом, полоса тумана, низкая, плотная, лежавшая над поймой, как одеяло.

Шли молча. Конев впереди, за ним Берёзов, за Берёзовым Галицкий, который на ходу вытирал пот со лба, потому что для его комплекции четыре часа утра в июне — уже жарко. Сзади, в пятидесяти метрах, двое конвойных с автоматами.

Через двадцать минут лес кончился. Перед ними лежала пойма — ровная, зелёная, заросшая камышом и осокой, с блёстками воды в низинах, и туман над ней уже поднимался, и сквозь туман, далеко, угадывалась полоса реки, тёмная, и за рекой — обрыв западного берега, и на обрыве — что-то, что могло быть траншеей, а могло быть тенью от дерева.

Конев остановился. Посмотрел на болото. Потом — на Берёзова.

— Где гать пойдёт.

Берёзов показал рукой. Левее, вдоль камышовой гряды, которая тянулась от края леса к реке, изгибаясь.

— По краю камыша. Вон та гряда — естественная дамба, глинистая. Под ней — твёрдый грунт на глубине полуметра. Фашины ложатся плотно. Левее гряды — трясина, проваливается по грудь. Правее — мелкое, по колено, но открытое. Гряда — единственный маршрут.

Конев стоял и смотрел. Туман поднимался, и пойма открывалась, и масштаб становился понятнее: тысяча семьсот метров — это далеко. Это расстояние, которое пехотинец проходит за двадцать минут по дороге, за тридцать пять по бездорожью, за сорок по гати в темноте, и каждая из этих сорока минут — минута, в которую всё может пойти не так.

— Берёзов.

— Да.

— Если гать обнаружена и немцы подтянули батальон из Уллы до начала переправы. Ваши действия.

— Отмена. Гать уничтожается. Переход на лобовой вариант Галицкого.

— Сколько времени на переключение.

— Сутки. Галицкий готов в любую ночь, его исходные позиции заняты.

— Кузьма Никитович?

— Готов, — сказал Галицкий. — Позиции заняты, артиллерия пристреляна, лодки на месте. Мне нужен сигнал за шесть часов.

— Получите за восемь.

Конев повернулся спиной к пойме. Посмотрел на обоих.

— План Берёзова — основной. План Галицкого — запасной. Дата — по приказу из Москвы, ориентировочно первая декада июля. Гать начинать за три ночи до даты. Берёзов — в мою оперативную группу, с сегодняшнего дня. Галицкий — на месте, в готовности. Вопросы.

— Нет вопросов, — сказал Галицкий.

— Нет, — сказал Берёзов.

— Тогда пойдёмте. Я хочу дойти до края воды.

Они пошли по пойме. Не по гряде — левее, по мелкому месту, где вода стояла по щиколотку и сапоги чавкали в глине. Конвойные сзади нервничали: три километра от немцев, открытая местность, командующий фронтом по колено в болоте. Конев знал, что они нервничают, и знал, что правы, и шёл, потому что если его здесь убьют — Галицкий примет фронт и доведёт, а если не убьют — он будет знать болото ногами, и это знание стоит риска. Шёл первым, не оглядываясь, и шёл так, как ходят люди, которым нужно увидеть место не глазами разведчика, а ногами пехотинца: почувствовать, как пружинит грунт, как вязнет нога, как пахнет вода — тиной, торфом, чем-то кислым, — и запомнить всё это телом, чтобы потом, когда батальон Берёзова пойдёт по гати в темноте, и Конев будет сидеть на КП в двенадцати километрах восточнее и слушать доклады по рации, он знал бы, что значит каждое слово в этих докладах, потому что его сапоги были в той же глине, и его ноги знали ту же тяжесть.

Через пятнадцать минут они дошли до камышовой гряды. Конев остановился. Присел на корточки, потрогал грунт рукой. Глина, плотная, с травой. Копнул ногтями — под глиной песок.

— Твёрдая, — сказал он.

— Твёрдая, — подтвердил Берёзов. — Держит. Я проверял в четырёх точках.

Конев выпрямился. Посмотрел в сторону реки. Туман рассеялся до половины, и теперь река была видна отчётливо: тёмная полоса воды, метров сто десять, и за ней обрыв, и на обрыве — да, траншея, и бруствер, и что-то тёмное, похожее на амбразуру, но далеко, и без бинокля не разобрать.

— Бинокль давать не буду, — сказал Конев. — Блеснёт линза — и вся ваша болотная хитрость кончится. Пошли обратно.

Они пошли обратно. Тем же путём, по мелкому месту, мимо камышей, мимо кочек, мимо лягушки, которая сидела на кочке и смотрела на трёх генералов с тем безразличием, с каким лягушки смотрят на всё, что крупнее комара.

В лесу, у капонира с «виллисом», Конев остановился.

— Берёзов. Расчёт к восемнадцати ноль-ноль. Лично мне, не через штаб. Приедете в Невель, второй этаж почты, спросите Фёдорова.

— Есть.

— Галицкий. Проверьте понтонную роту. Лично. Каждый понтон, каждый замок, каждый трос. Если хоть один замок не встанет в ночь переправы — вы мне ответите не за замок, а за мост.

— Есть.

— Свободны.

Галицкий и Берёзов ушли к своей машине, стоявшей в ста метрах дальше по просеке. Конев сел в «виллис». Шофёр, ефрейтор Зайцев, молча завёл мотор.

— В Невель, — сказал Конев.

Машина тронулась по просеке, по колее, выбитой грузовиками, и ветки елей задевали борта, и утреннее солнце, пробившее наконец облака, ложилось пятнами на капот.