Тишина. Не долгая — три секунды. Но три секунды, в которые Королёв перестал быть конструктором, думающим о дальности и отклонении, и стал человеком, который понял, что его машину сейчас используют не на полигоне и не на испытании, а на войне, и что цель — не мишень в подмосковном лесу, а город с людьми.
— Порт, — повторил Королёв.
— Порт. Грузовые причалы, военно-морская база. Не жилые кварталы. Но я не могу вам гарантировать, что все три лягут в порт, и вы не можете мне этого гарантировать, потому что отклонение два километра, и два километра от порта — это город. Я это понимаю. Вы должны это понимать тоже.
Королёв кивнул. Не быстро и не медленно — так кивают, когда принимают сказанное не как приказ, а как факт, который нужно вместить и с которым нужно работать.
— Зачем, — сказал он. Не «зачем бомбить Хельсинки» — «зачем именно так, именно сейчас, именно тремя».
Сталин ответил. И ответ был не военным, а политическим, и Королёв слушал его с тем вниманием, с каким инженер слушает задачу, условия которой лежат за пределами его чертежа, но без которых чертёж не имеет смысла.
— Финляндия воюет на стороне Германии. Пока воюет — мы держим на Карельском фронте пятнадцать дивизий, которые нужны на других направлениях. Переговоры через Стокгольм идут с этого месяца. Молотов предложил условия: граница тридцать девятого года, нейтралитет. Маннергейм тянет, потому что рассчитывает на Бека. Рассчитывать перестанет, когда увидит, что мы можем ударить по его столице, а он не может этому помешать. Три изделия по порту — не бомбардировка. Это аргумент. Маннергейм — старый солдат, он читает аргументы лучше, чем ноты. Три взрыва в четыре утра, и его ПВО не обнаружит ни одного, — это аргумент, после которого нота из Стокгольма будет выглядеть иначе.
— Понял, — сказал Королёв.
— Валентин Петрович, — сказал Сталин, повернувшись к Глушко. — Доставка. Изделия на Лавенсаари. Что нужно.
Глушко ответил сразу, без паузы и без бумаги: цифры он держал в голове, как хирург держит в голове группу крови пациента.
— Три изделия. Каждое — ящик шесть метров на полтора. Вес тысяча сто килограммов. Перевозка морем, тральщиком или транспортом, от Кронштадта. Фарватер через минные поля — нужен опытный командир, который ходил на Лавенсаари раньше. Кислоту везти отдельно, не в баках изделий: на волне плещет, разъедает уплотнители. Заправка на месте, перед пуском. Заправлять буду сам.
— Сколько времени от доставки до готовности к пуску.
— Двое суток. Первые сутки — сборка рам на площадке. Нужен твёрдый грунт, скала лучше всего, бетон — если есть сапёры. Вторые сутки — заправка, проверка автопилотов, выставление азимутов. Иванцов считает азимут, ему нужны точные координаты точки пуска и точки цели. Координаты Лавенсаари у меня есть, координаты порта Хельсинки — нужны от штаба флота.
— Получите, — сказал Сталин. — Координаты, командира тральщика, сапёров для площадки. Василевский координирует. Об этом знают пять человек: я, Василевский, Молотов и вы двое. Командир тральщика не знает, что везёт. Гарнизон Лавенсаари не знает, зачем вы приехали. Шифровка командиру гарнизона будет из трёх слов: «Содействовать. Не спрашивать.»
Королёв слушал и считал. Не на бумаге — в голове. Сто пятьдесят пять километров от северо-западного мыса Лавенсаари до порта Хельсинки. Азимут — примерно триста десять — триста пятнадцать градусов, Иванцов уточнит. Скорость изделия на маршевом участке — шестьсот двадцать километров в час. Время полёта — пятнадцать минут. Три изделия с интервалом в две минуты. Через двадцать минут после первого пуска всё будет кончено, и на площадке останутся пустые рамы, а в Хельсинки — три воронки. Или две, если одно собьётся с курса. Или ни одной, если гироскопы откажут.
— Какова вероятность, что все три попадут в порт? — спросил Сталин.
— Порт Хельсинки — два на три километра, если считать с базой Катаянокка. Отклонение на ста пятидесяти пяти километрах — полтора километра. При трёх пусках вероятность хотя бы одного попадания в порт — выше девяноста процентов. Вероятность всех трёх в порт — чуть больше половины. Одно или два могут лечь с перелётом или недолётом, и тогда это город.
— Я это знаю, — сказал Сталин. — Я спросил не для того, чтобы вы меня успокоили, а для того, чтобы цифра была названа. Чуть больше половины — это значит, что почти в каждом втором случае хотя бы один снаряд попадёт в жилой квартал.
— Да.
— Решение моё, — сказал Сталин. — Ответственность моя. Ваша задача — техническая: доставить, собрать, заправить, запустить. Точность — максимальная, какую можете обеспечить. Иванцов пусть проверит азимут трижды.
— Он и так проверяет трижды, — сказал Королёв. — А потом проверяет, правильно ли проверял.
Сталин не улыбнулся.
— Значит, пусть проверит и это тоже.
— Теперь о сроках, — сказал Сталин. — Конец октября. Двадцатые числа. Точную дату согласуете с Василевским — зависит от погоды на заливе и от графика конвоев на Лавенсаари. Пуск — ночью, до рассвета. Темнота нужна не вам, а гарнизону: после пуска остров может быть обстрелян финскими батареями с северного берега, и эвакуация группы должна быть завершена до того, как финны пристреляются.
— Группа, — сказал Королёв. — Я, Глушко, Иванцов, один техник. Четверо.
— Четверо, — подтвердил Сталин. — И двадцать сапёров для площадки, их выделит командир гарнизона. Итого двадцать четыре человека, которые будут знать, что произошло. Из них двадцать сапёров не будут знать зачем.
Королёв сидел неподвижно, с папкой на коленях, и в папке лежали чертежи, которые он взял на случай, если разговор пойдёт о конструкции, но разговор пошёл не о конструкции, а о войне, и чертежи остались в папке.
— Есть вопросы, — сказал Сталин.
— Один, — сказал Королёв. — После Хельсинки. Если Маннергейм подпишет. Что дальше с программой? Серия двести двенадцатого — продолжается?
— Продолжается. Два изделия в неделю. К весне — тридцать единиц. Куда и зачем — решу, когда будет карта весны. Программу не закрываю, Сергей Павлович. Хельсинки — начало, не конец.
Королёв встал. Глушко тоже. У двери Королёв обернулся.
— Товарищ Сталин. Попадём.
— Попадите, — сказал Сталин.
Они вышли. В коридоре Глушко сказал негромко:
— Кислоту в канистрах через залив не повезу. Нужны стеклянные бутыли, двадцатилитровые, оплетённые. На волне канистры текут через уплотнитель. Достану на заводе.
Королёв кивнул. Они вышли во двор, сели в полуторку, и полуторка тронулась, и Москва за бортом была сентябрьская, с жёлтыми листьями на бульварах, с трамваями, с людьми в пальто, которые шли по тротуарам и не знали ничего ни о Лавенсаари, ни об изделии 212, ни о том, что решилось за последний час на втором этаже кремлёвского корпуса.
Сталин между тем снял трубку и попросил Молотова.
— Вячеслав Михайлович. По Стокгольму. Маннергейм получит наш аргумент через месяц. После этого повторите предложение на тех же условиях.
Следующая книга https://author.today/work/594599
