Оттепель (СИ) - Смирнов Роман

— Четырнадцатая гвардейская? — спросил капитан из траншеи, в пилотке, с перебинтованной шеей.

— Она.

— Вам — в третью линию. Ходом сообщения налево, двести метров, потом направо. Там свободно, мы потеснились. Курить нельзя, огонь разводить нельзя, в полный рост не ходить. Немец видит.

Лыков повёл батальон. Ход сообщения был узкий, в два плеча, с дощатым настилом, мокрым и скользким, и стены пахли глиной и человеческим потом, трёхмесячным, застоявшимся, тем потом, от которого одежда становится второй кожей и перестаёт пахнуть, человек привыкает к себе. Батальон шёл по ходу сообщения колонной по одному, восемьсот человек, и хвост колонны был ещё у понтонов, когда голова уже дошла до третьей линии, и промежуток между головой и хвостом, семьсот метров по траншеям, был всем пространством, которое имелось.

Третья линия. Ниша в стене, обтянутая плащ-палаткой, — командный пункт батальона. Лыков влез, сел на ящик, развернул карту. Карта была свежая, вчерашняя, с отметками немецких позиций: первая линия в семистах метрах от плацдарма, вторая в полутора километрах, третья в трёх. Между первой и второй минное поле, проволока в четыре кола. Между второй и третьей противотанковый ров. За третьей артиллерийские позиции, засечённые по звуку. 32-я пехотная, кадровая, воюет с сорок первого. Не новобранцы.

Двое суток ждали. На плацдарме это были самые длинные двое суток: двадцать тысяч человек на двенадцати квадратных километрах — это толпа, которая не может двигаться, не может шуметь, не может жечь костры, и может только сидеть в траншеях и ждать, и ожидание в траншее хуже боя, потому что в бою тело занято, а в ожидании — голова, и голова думает то, что тело запретило бы думать, если бы было занято.

Пятого сентября, в четыре ноль-ноль, ударила артиллерия.

Артиллерийская дивизия прорыва — сто сорок четыре ствола, от семидесятишестимиллиметровых полковых до стопятидесятидвухмиллиметровых гаубиц-пушек, переправленных на плацдарм за неделю, по одной за ночь, и каждая была вкопана, замаскирована и пристреляна заранее. Сто сорок четыре ствола ударили одновременно, и звук этот был не гулом и не громом, а чем-то, для чего у Лыкова не было слова: земля задрожала вся, не толчками, а непрерывно, как дрожит палуба парохода на полном ходу, и воздух стал плотным, и дышать стало трудно не от дыма, а от давления — сто сорок четыре ствола, стреляя одновременно с площади в четыре квадратных километра, сжимали воздух до состояния, в котором уши закладывало, а грудь сдавливало изнутри.

Двадцать минут.

Лыков стоял в траншее, и траншея вибрировала, и стены осыпались, и с наката блиндажа сыпался песок, и связной рядом зажал уши ладонями и открыл рот — так учили, чтобы не лопнули барабанные перепонки, — и все восемьсот человек его батальона стояли в траншеях и ждали конца двадцати минут, и каждая минута была длинной, и каждая минута работала на них, потому что каждый снаряд, упавший на немецкую первую линию, убивал или контузил кого-то, кто через двадцать минут должен был стрелять по ним.

В четыре двадцать артиллерия перенесла огонь вглубь, на вторую линию. Это был сигнал.

— Батальон! За мной!

Лыков перелез через бруствер и побежал.

Семьсот метров. Но эти семьсот метров были не степью, а лесом, редким, с соснами, с кустарником, с мхом под ногами, и мох пружинил, и бежать по нему было легче, чем по степи, но видно было хуже, для обеих сторон, и пулемёт, который стреляет в лесу, стреляет в стволы, а не в людей, и каждое дерево щит, а между щитами просветы, в которых можно умереть, но можно и проскочить.

Батальон бежал через лес. Не цепью — невозможно в лесу, — а отделениями, каждое за своим сержантом, каждый сержант знал направление, и направление было одно: вперёд, к траншее, которую двадцать минут назад молотила артиллерия и в которой сейчас поднимались те, кто выжил.

Немцы открыли огонь на четырёхстах метрах. Не пулемётный, автоматный: короткие очереди из леса, из-за деревьев, и каждая очередь из другого места, и понять, где стреляют, было нельзя: в лесу звук отражается от стволов и приходит отовсюду. Лыков упал за сосну, толстую, в два обхвата, и кора брызнула щепой от пуль, и щепа была белая, как кость, и пахла смолой.

— Первая рота! Огонь по фронту! Вторая — обход справа!

Первая рота легла и открыла огонь — сплошной, на подавление, не целясь, а поливая лес впереди свинцом, чтобы немцы пригнулись и перестали стрелять прицельно. Вторая рота ушла вправо, по лощине, заросшей ольхой, и ольха скрывала, и через три минуты справа загрохотало — вторая рота вышла во фланг немецкой позиции и ударила.

Немцы побежали. Не все — часть. Человек пятнадцать-двадцать поднялись из траншеи и побежали назад, к второй линии, не оборачиваясь: обернуться — замедлиться, а замедлиться — значит умереть. Остальные остались: кто контужен, кто ранен, кто поднял руки. Лыков насчитал одиннадцать пленных, троих раненых и четверых убитых. Траншея была разбита: стенки обрушены, пулемётное гнездо завалено бревном от наката, миномётная позиция, воронка на месте, где был миномёт.

— Потери? — крикнул Лыков.

— Девять убитых, семнадцать раненых! — крикнул ротный первой, лейтенант Сазонов, из-за поворота траншеи.

Девять. Из восьмисот. Лес спас. В степи было бы пятьдесят.

Впереди, за полосой леса, начиналось поле, открытое, метров четыреста, и за полем вторая линия, по которой артиллерия ещё работала: разрывы, дым, комья земли, летящие вверх. Артиллерия перенесёт огонь через десять минут, и через десять минут нужно быть на этом поле, на полпути ко второй линии, чтобы успеть до того, как немцы вылезут из блиндажей.

— Сазонов! Готовность!

— Готов!

— Третья рота, на линию! Маслаков, миномёты — на позицию, работать по второй линии, когда артиллерия перенесёт!

Десять минут. Лыков пил воду из фляжки, тёплую, с привкусом металла. Руки не дрожали. Первая линия взята, потери малые, батальон цел. Но вторая линия — минное поле, проволока в четыре кола. Сапёры должны пройти первыми, проделать проходы, и сапёрам нужно время, а время — это прикрытие огнём, без которого сапёр на минном поле не проживёт и минуты.

Артиллерия замолкла.

Лыков посмотрел на часы. Четыре тридцать восемь. Восемнадцать минут с начала. Первая линия за спиной. Впереди поле, проволока, мины, вторая траншея, и за ней ещё одна, и ещё, и где-то там, за линиями и полями, за реками и лесами, — Полоцк, фланг группы армий «Центр», тот самый фланг, ради которого три дивизии сидели две недели в эшелонах и двое суток в тесных траншеях плацдарма.

— Батальон! Вперёд!

Восемьсот человек — минус девять — выскочили из траншеи на поле.

Поле встретило их тишиной. Секунду, две, три — тишина, в которой слышно только дыхание, топот, звяканье снаряжения. Четвёртая секунда — пулемёт. Один. С левого фланга, из бетонного колпака, который артиллерия не взяла. Пятая секунда — второй, из центра. Шестая — третий, справа.

Лыков упал в воронку. Земля была горячая от разрывов, и пахла тротилом, и в воронке лежал кто-то, и кто-то этот не двигался, и Лыков не стал проверять, некогда.

— Сапёры! Проход!

Трое сапёров — с миноискателями, с ножницами для проволоки, с мешком толовых шашек — побежали вперёд, пригнувшись, и пулемёт ударил по ним, и один упал, и двое продолжили, и первый добежал до проволоки и начал резать, и ножницы хрустели, и проволока пружинила, и колья качались, и пулемёт бил по нему, но бил мимо, потому что сапёр лежал и проволока была на уровне его спины, и пули шли выше, на десять сантиметров выше, и десять сантиметров — это жизнь.

Проход. Шириной в три метра, через четыре ряда проволоки. Сапёр откатился в сторону, второй полез в проход с миноискателем — щуп, шаг, щуп, шаг, и каждый шаг мог быть последним, и каждый шаг не был, и мины лежали правее, и левее, и под щупом, и сапёр их находил и отмечал колышками, и проход рос, метр за метром.

— Первая рота, в проход! По одному! Бегом!