Оттепель (СИ) - Смирнов Роман

Одиннадцатая танковая дивизия прибыла на десятый день — дороги от Бобруйска через Минск до Полоцка оказались хуже, чем рассчитывал Гальдер: мосты не держали тяжёлые танки, сапёры усиливали по два моста в день, и каждый усиленный мост — сутки задержки. Но на десятый день — пятнадцатого сентября — семьдесят два танка были на месте, и шестнадцатого ударили по южному краю плацдарма, от Полоцкого шоссе, во фланг, и удар этот был такой, какого Лыков не видел: танки выходили из леса линией, на пятидесяти метрах друг от друга, и за танками шла пехота, и пехота была свежая, не потрёпанная, в касках и полном снаряжении.

Батальон Лыкова принял удар на четвёртом километре плацдарма. Противотанковых пушек у него было две, обе сорокапятки, и Лыков знал им цену: в лоб средний танк не возьмут, только в борт, с трёхсот метров, если повезёт. Первый танк вышел из леса прямо на позицию второй роты, и расчёт Серова — наводчик, заряжающий, подносчик — подпустил его на двести и ударил в борт, под башню, и снаряд прошёл, и танк встал, и из люка полез дым, и экипаж полез за дымом, и Серов дал второй, по следующему, и промахнулся, и третий танк развернул башню на вспышку, и снаряд лёг в трёх метрах от пушки, и Серов оглох, и заряжающий был ранен, но пушка стояла, и Серов зарядил сам и выстрелил сам, и попал, и второй танк тоже встал. После этого остальные обошли позицию Серова и пошли дальше, а Серов сидел за щитком своей сорокапятки и ничего не слышал, и из левого уха у него текла кровь.

Гранаты — по три на отделение. Бутылки с горючей смесью — Лыков приказал готовить ещё неделю назад, и бутылки были, но бросать бутылку в движущийся танк с тридцати метров — не подвиг, а статистика: один из пяти попадёт, четверо промахнутся или будут убиты раньше.

Лыков отвёл батальон на полтора километра, на вторую линию плацдарма — ту самую, которую он брал пятого сентября, двенадцать дней назад. Теперь он сидел в тех же траншеях, только с другой стороны бруствера, и стрелял в ту сторону, откуда пришёл. Война сделала круг.

Немецкие танки дошли до второй линии и остановились. Не потому, что их остановили, а потому, что линия была укреплена: за двенадцать дней сапёры нарыли противотанковых рвов, поставили мины, подтянули две батареи семидесятишестимиллиметровых, и эти батареи ударили по танкам прямой наводкой с полутора километров, и два танка загорелись, и остальные остановились, и пехота за ними залегла.

К вечеру шестнадцатого стало ясно: плацдарм удержан, но расширение прекратилось. Немецкие танки стояли в двух километрах от второй линии и стояли крепко: окопались, замаскировались, их пехота вгрызлась в землю, и теперь выбить их можно было только артиллерией, а артиллерия работала по лимиту — снаряды экономили.

Двенадцать на семь километров. Плацдарм, за который заплатили кровью, но который не стал тем, чем должен был стать — трамплином на Полоцк. Трамплин упёрся в стену из семидесяти танков, и стена стояла, и прыгать было некуда.

III

Двадцатого сентября Василевский положил на стол итоговую сводку.

Сталин прочитал. Три месяца, два направления. Шестнадцать тысяч двести убитых, сорок две тысячи раненых. Тридцать один километр на юге, четыре километра глубины на севере. Никополь не взят. Полоцк не достигнут. Ни одна стратегическая задача не выполнена.

Сталин закрыл сводку. Посмотрел на Василевского.

Василевский стоял молча. Он не оправдывался, не объяснял и не предлагал — ждал. Потому что цифры говорили сами, и к цифрам нечего было добавить: наступление сделало всё, что могло, и не сделало того, что должно было. Гальдер согнулся, но не сломался. Клейст отступил, но не развалился. Клюге удержал фланг. И теперь линия фронта выглядела иначе — южнее и дальше на запад, — но выглядела так же крепко, как три месяца назад, и прорывать её в четвёртый раз было нечем и незачем.

— Александр Михайлович, — сказал Сталин. — Садитесь.

Василевский сел.

— Три месяца и шестнадцать тысяч убитых, — сказал Сталин. — А карта сдвинулась на тридцать километров, и Гальдер по-прежнему цел.

Василевский кивнул.

Тишина. Не долгая — несколько секунд. Но секунды эти были тяжелее, чем всё, что Василевский слышал в этом кабинете за полгода, потому что в них было не раздражение и не упрёк, а то, что хуже: понимание. Сталин понимал. Понимал, что наступление было проведено правильно — Василевский не ошибся ни в одном расчёте, Кирпонос не потерял ни одной дивизии, Конев не подставился под контрудар. Всё было сделано так, как должно быть. И результат — тридцать один километр и шестнадцать тысяч убитых — был не провалом, а потолком. Тем потолком, который ставит не ошибка командования, а качество противника.

— В лоб не выйдет, — сказал Сталин.

Василевский кивнул.

— Нужно менять обстановку, — продолжил Сталин, и Василевский услышал в этих словах не вопрос, а начало, и начало это было направлено не на карту, а за карту, туда, где линии фронтов кончались и начиналась политика.

— Значит, будем менять обстановку вокруг фронта, — сказал Сталин. — Финляндия. Молотов ведёт переговоры через Стокгольм с начала сентября. Маннергейм тянет. Нужен аргумент. — Сталин помолчал. — Вызовите Королёва на следующую неделю. Я скажу ему, какой.

Глава 37

Задание

Королёв приехал в Кремль двадцать восьмого сентября, в четыре часа дня. Вызов пришёл накануне вечером, через директора завода в Химках: завтра, шестнадцать ноль-ноль, с собой Глушко. Тема — при встрече. Королёв не задавал вопросов: по телефону не задают. Сталин вызывал его дважды за всё время, и оба раза тема при встрече оказывалась такой, что хорошо, что по телефону не сказали.

Глушко ехал с ним в одной машине, полуторке с брезентовым верхом, которая была закреплена за заводом и которая пахла бензином и кислотой, потому что на ней же возили канистры на испытательную площадку в Софрино. Глушко сидел молча, руки на коленях, и руки были в ожогах, как всегда, и в тусклом свете, проникавшем сквозь брезент, ожоги казались темнее, чем были.

— Как думаешь, зачем? — спросил Королёв, когда машина проехала Белорусский вокзал.

— Не знаю, — сказал Глушко. — Но если бы хотели закрыть программу, не вызывали бы двоих.

Это была логика двигателиста: если машину разбирают, снимают одну деталь за другой, а не тащат всю на стенд. Королёв усмехнулся и больше не спрашивал.

В приёмной их не держали. Поскрёбышев кивнул: проходите. Кабинет, стол, карта. Сталин за столом, в кителе. На столе, кроме обычных папок, лежал развёрнутый лист — карта Финского залива, крупного масштаба, с островами, с глубинами, с отметками фарватеров.

— Садитесь, — сказал Сталин. — Сергей Павлович, скажите мне одну вещь. Изделие двести двенадцатое. Сколько единиц готово.

— Шесть, — сказал Королёв. — Три прошли приёмочные испытания, три на доводке. К концу сентября будут все шесть.

— На какую дальность оно летает?

— По паспорту двести десять. По испытаниям от ста девяноста до двухсот тридцати, зависит от ветра, температуры и топливных клапанов.

— А точность?

— Круговое вероятное отклонение два — два с половиной километра на дальности двести. На меньшей дальности точнее: на ста пятидесяти километрах — полтора километра.

Сталин выслушал. Потом повернул карту Финского залива так, чтобы Королёв и Глушко видели её одинаково, и пальцем указал на точку в восточной части залива.

— Лавенсаари. Наш остров, гарнизон, аэродром. Знаете?

— Знаю, — сказал Королёв. — Королёвская батарея стотридцаток, полк морской пехоты. Скалистый, северо-западный мыс открыт в сторону моря.

— Отсюда, — сказал Сталин и провёл пальцем от Лавенсаари на северо-запад, к берегу Финляндии, — до Хельсинки сто пятьдесят — сто шестьдесят километров. Порт Хельсинки. Военно-морская база Катаянокка.

Палец остановился. Королёв смотрел на карту. Глушко смотрел на Королёва.

— Три изделия, — сказал Сталин. — По порту. Октябрь.