Но эта точка зрения сейчас не имела значения, и Максим сей факт прекрасно осознавал.
Почему не имела?
Потому что со своим уставом в чужой монастырь не суются.
Хочешь, чтобы твой устав приняли или хотя бы изменили собственный так, как ты считаешь нужным?
Создай соответствующие условия.
Долго, трудно, шаг за шагом. И не спеши судить, а старайся понять. Понять и подстроиться. Не принцип бокса, где ударом отвечают на удар, а принцип дзюдо. Используй силу противника. Поддаваясь, побеждай.
Сталин не только жёсткий и даже жестокий руководитель. Он умный и знающий человек с великолепной памятью и прекрасно развитыми аналитическими способностями.
Человек, который умеет рассчитывать свою политику на несколько ходов вперёд и видит цель лучше других. А цель у него, несомненно, одна. Построение социализма в СССР. Но сначала, конечно, победа над фашизмом. Это главное.
Отсюда и нужно исходить. Если Сталин убедится, что Максим не претендует на высшую роль в государстве, но готов всемерно помогать ему, Сталину, достигать заявленных целей, то цены Максиму не будет. А значит, его собственная жизнь и жизнь его семьи будут защищены в это непростое время самым надёжным образом.
Конечно, при условии, что и сам Иосиф Виссарионович проживёт гораздо дольше, чем в его реальности.
Ну, уж об этом он позаботится.
Кстати, о высшей роли. Она ему, действительно, не нужна. По разным причинам. Во-первых, и это главное, он, как и все космонавты, командный игрок. Он готов выполнять самые ответственные задачи, но ставить их перед народом и страной и добиваться выполнения любыми методами, вплоть до самых жёстких и, чего греха таить, жестоких… Это вряд ли. Не тот характер и талант. Руководители такого класса, как Сталин, рождаются крайне редко, и он, Максим, точно не из них. По крайней мере, так он сейчас думает. А что будет дальше, одному Богу известно. Как там у Твардовского? «Буду ль жив ещё? Едва ли. Тут воюй, а не гадай». Значит, будем воевать. Что до медалей, то их у него уже достаточно.
Максим поймал себя на том, что пауза вышла немного длинной.
— Извините, — сказал он. — Задумался.
— Ничего, — кивнул Сталин. — Думать полезно. Вам есть ещё, что нам сказать?
— Пожалуй, есть. Я говорил о броне, но ничего не сказал о бомбах, снарядах и ракетах. Здесь тоже можно довольно быстро добиться поразительных результатов.
— Поразительных — от слова поразить? — скупо улыбнулся Жуков.
Максим засмеялся, он оценил каламбур.
— Именно так, Георгий Константинович, именно так. Поразить врага насмерть. Атомное или, как ещё можно сказать, ядерное оружие — страшная штука. По-настоящему страшная. Его будут называть оружием Судного Дня. Страны, которые им обладают, будут чувствовать себя практически абсолютно защищёнными, потому что напасть на такую страну — всё равно что совершить самоубийство. Опять же, быстро его не создать, нужны годы. А вот бомба объёмного взрыва — дело другое. Про взрыв бытового газа, паров бензина, сахарной пудры на заводе или угольной пыли в шахте все слышали?
— Ещё бы, — сказал Жуков. — У одного моего комполка до войны так двое бойцов погибли. Закурили в автомобильном боксе, где перед этим бензин разлили… Идиоты.
— Именно так, — сказал Максим. — Суть в том, чтобы подорвать в воздухе топливную аэрозольную смесь. Эффект потрясающий. Особенно, когда нужно не столько разрушить, сколько убить…
Когда Максим вернулся домой, жена ещё не спала — читала книжку на кухне при свете настольной лампы.
— Что читаешь? — спросил он.
Она показала обложку.
— О, «Два капитана», хорошая книга.
— Ты читал?
— Конечно.
— Всё-то ты читал, всё-то ты знаешь.
— Не всё. А знаю большей частью не я, а мой ИИ-имплант по имени КИР.
— Да, ты рассказывал… Я долго привыкнуть не могла, что где-то внутри моего любимого человека сидит искусственное разумное существо. Как-то это казалось мне… странным. Даже очень странным.
— Мне это до сих пор кажется странным, — усмехнулся он. — Но деваться было некуда. Или так, или КИР бы погиб.
— Я понимаю. Ничего, привыкла уже, всё хорошо. Чаю хочешь?
— А давай, — согласился он. — Попить чаю с женой — самое то после всех треволнений сегодняшнего дня. Чаю — и спать.
— Спать? — лукаво улыбнулась она.
— Ну, потом же мы всё равно уснём, верно? — попытался оправдаться он. Не сразу, конечно, но…
Он не договорил. Людмила подошла, обняла мужа за шею и закрыла ему рот долгим горячим поцелуем.
Фюрер был в ярости.
Он орал и брызгал слюной.
Он стучал кулаком по столу так, что подпрыгивали карандаши, ручки и пресс-папье.
Глазами с ним старались не встречаться.
— Как⁈ — вопил он. — Как это могло произойти⁈ Я не верю своим ушам! У Советов что, возникло из ниоткуда несколько свежих полнокровных армий⁈ Или прилетели инопланетяне и подарили им какое-то новое небывалое оружие⁈ Нет⁈ Тогда — что⁈
Ему только что доложили о провале плана «Блау».
Когда восемнадцатого июня 1942 года (на десять дней раньше, чем это случилось в реальности Максима) четвёртая танковая армия под командованием генерал-полковника ГерманаГота при массированной поддержке авиации ударила в стык тринадцатой и сороковой армиям Брянского фронта с целью прорыва советской обороны, немцев уже ждали.
Обе наши армии — тринадцатая и сороковая были усилены танковыми корпусами и пехотными дивизиями из резерва Ставки.
Скрытно усилены, колонны пополнения шли по ночам, а укрепление обороны имитировалось на других участках фронта.
Кроме того, на аэродромы Елецкого и Ефремовского аэроузлов заранее прибыла только что сформированная 1-я истребительная авиационная армия под командованием генерал-майора Евгения Михайловича Белецкого.
В реальности Максима лётчики этой, ещё не до конца сформированной армии, на «харрикейнах», «яках», «лаггах» и «мигах» вступила в бой только шестого июля сорок второго года.
В этой, новой реальности, истребители армии поднялись в воздух по тревоге восемнадцатого июня.
В кабинах сидели опытные пилоты, не раз участвовавшие в боях, — на счету которых имелось три, четыре и больше сбитых.
Многих специально перевели из других лётных частей, несмотря на недовольство командиров последних.
Вот они и встретили бомбардировочные и истребительные эскадры из состава четвёртого воздушного флота люфтваффе.
У немцев было больше самолётов, но они не учли плотности зенитного огня (дополнительные зенитные батареи были подвезены и установлены заранее) и готовности советских асов наказать врага.
В результате за первые четыре дня ожесточённых воздушных сражений только на этом, довольно узком участке фронта, немцы потеряли более двухсот самолётов, в то время как наши потери составили шестьдесят четыре истребителя и двадцать три бомбардировщика.
Такого поражения люфтваффе не терпело ни разу за всю свою историю.
Задача по поддержке четвёртой танковой армии Гота выполнена не была.
Не лучше шли дела у немцев и на земле.
Хорошо эшелонированная оборона сороковой и тринадцатой армий встретила врага во всеоружии.
Кроме того Ставка провела необходимые замены.
Командующий Воронежским фронтом генерал-лейтенант Филипп Голиков был переведён на другую должность, а на его место по совету Максима Сталин назначил генерал-лейтенанта Николая Фёдоровича Ватутина.
Так же за неделю до немецкого наступления был снят с должности командующий сороковой армией генерал-лейтенант Михаил Парсегов. Новым командармом стал генерал-лейтенант Маркиан Михайлович Попов.
В реальности Максима Маркиан Попов принял сороковую армию только третьего июля после её практического разгрома и отхода под ударами немцев на сто пятьдесят километров.
Теперь всё было иначе.
По наступающим войскам Гота ударила артиллерия (в том числе три полка и отдельный дивизион реактивных миномётов «Катюша» из состава Подвижной механизированной группы Южного фронта) и авиация.
