Скорая 1979. Том 1 (СИ) - "Arden"

Под утро, когда смена подходила к концу и в коридорах подстанции стояла та особая предрассветная тишина, когда все спят, кроме дежурных, Громов шёл из комнаты отдыха к диспетчерской и увидел, что дверь в кабинет Кнышева приоткрыта и оттуда пробивается свет. Кнышев сидел за столом, без пиджака, в расстёгнутой рубашке, и что-то писал, а рядом с ним на столе стоял стакан с чаем, давно остывшим, и пепельница, полная окурков.

Громов постучал и вошёл, не дожидаясь ответа.

— Борис Аркадьевич, вы опять допоздна? — спросил он самым обыкновенным тоном.

Кнышев вздрогнул, будто его застали за чем-то постыдным, и быстро накрыл исписанный лист газетой.

— А тебе какое дело, Малинин? — огрызнулся он. — Иди работай.

— Да никакого, Борис Аркадьевич, — ответил Громов, не двигаясь с места. — Просто вы и в ночь на двадцать шестое октября долго не уходили, помните? Когда я в гараже сидел? Катя говорит, вы до двух часов были у себя. И звонили кому-то. Долго.

Кнышев поднялся из-за стола, и Громов увидел, как его лицо наливается тёмной кровью, а над головой стремительно взлетают цифры: пульс сто двадцать, сто тридцать, сто сорок, давление такое, что любой кардиолог схватился бы за голову.

— Ты… ты что, следишь за мной⁈ — закричал Кнышев, срываясь на фальцет. — Ты, пьянь, ничтожество, выговор с занесением, ты за заведующим подстанцией следить будешь⁈ Да я тебя… Да я тебя завтра же уволю, по статье, за… за… — Он задохнулся, схватился за грудь и тяжело опустился обратно на стул. — Вон отсюда! Вон!

Громов вышел и закрыл за собой дверь. В коридоре было тихо, и через дверь он слышал, как Кнышев тяжело, с присвистом дышит и как звякает графин о стакан. В его крике не было гнева. Громов за тридцать лет слышал сотни криков в больничных коридорах, крики горя, ярости и отчаяния, и умел их различать. Это был крик человека, которому очень страшно.

В восемь утра в комнате старшей медсестры, как и каждое утро, принимали укладки у бригад, сдающих смену. Старшая медсестра, Анна Григорьевна, сухая строгая женщина в очках, тридцать лет проработавшая на скорой, по инструкции вскрывала опломбированные коробки с наркотическими препаратами, пересчитывала ампулы при двух свидетелях и записывала в специальный журнал, прошитый и опечатанный сургучом. Это была рутина, которую Громов видел уже несколько раз и на которую не обращал внимания.

Анна Григорьевна взяла коробку четырнадцатой бригады, проверила пломбу, кивнула, сорвала её и открыла крышку. Пересчитала ампулы морфия, лежавшие в картонных гнёздах. Пересчитала ещё раз. Подняла глаза поверх очков на Громова и Кириленко, и лицо у неё стало каменным.

— Трёх ампул морфия не хватает, — сказала она ровным голосом, и в комнате наступила такая тишина, что было слышно, как тикают часы на стене. — Пломба цела. Но вот здесь, — она поднесла пломбу к лампе, — её вскрывали и запечатывали снова. Очень аккуратно. Почти незаметно.

Кириленко побелел и растерянно посмотрел на Громова. Громов смотрел на пустые гнёзда в коробке и чувствовал, как внутри у него всё медленно заледенело. За всю смену он ни разу не открывал эту коробку, ни одного вызова не было, где понадобился бы морфий. Он получил её вчера в четыре часа у старшей медсестры опломбированной, расписался за целую пломбу, сунул в чемоданчик и ни разу не открывал. А получила эту коробку старшая медсестра, как получала каждый день, утром со склада.

От Зинаиды Марковны.

— Ответственный за укладку на смене фельдшер Малинин, — произнесла Анна Григорьевна, глядя в журнал. — Его подпись. Я обязана доложить заведующему.

— Но мы же её не открывали! — вырвалось у Кириленко, и голос у него сорвался почти на крик. — Анна Григорьевна, честное слово, за всю смену ни одного вызова, где был бы нужен морфий! Ни одного! Можете проверить по картам!

— Это вы будете объяснять не мне, Игорь Сергеевич, — сухо ответила старшая медсестра, не поднимая головы от журнала. — Моё дело — пересчитать и записать. А объяснять будете заведующему. И, боюсь, не только ему. Пропажа наркотических средств — это не выговор, это прокуратура.

Она сказала это без злорадства, устало и почти с сожалением, и от этого стало ещё страшнее.

Кнышева вызвали через пять минут. Он вошёл в комнату, посмотрел на коробку, на пустые гнёзда, на Громова, и на его лице, ещё несколько часов назад перекошенном от страха, Громов увидел то, чего никак не ожидал увидеть. Облегчение. Огромное, почти радостное облегчение человека, которому вдруг дали шанс.

А в конце коридора, у двери аптечного склада, в накрахмаленном халате и с журналом под мышкой, стояла Зинаида Марковна. Она смотрела на Громова через открытую дверь, и на её добром лице было написано искреннее материнское сочувствие, и она тихо, горестно качала головой, словно хотела сказать: «Ах, Лёшенька, Лёшенька, ну что же ты опять натворил».

Глава 21

Подстава

Кнышев изменился за пять минут так, будто кто-то подменил его другим человеком. Ещё ночью, в своём кабинете, он кричал фальцетом, задыхался и хватался за грудь, и над его головой метались цифры, выдававшие животный страх. А сейчас он стоял посреди комнаты старшей медсестры в застёгнутом на все пуговицы пиджаке, прямой, собранный, с выражением скорбной торжественности на лице, как у человека, на долю которого выпала тяжёлая, но благородная обязанность, и пульс его, Громов видел это ясно, держался на спокойных восьмидесяти.

— Товарищи, — сказал Кнышев, обводя взглядом всех присутствующих: Анну Григорьевну за столом, Кириленко у двери, Громова у окна и двух медсестёр, которые заглянули на шум и теперь не решались уйти. — То, что произошло, выходит далеко за рамки обычного нарушения дисциплины. Пропажа наркотических средств из укладки бригады — это не выговор. Это уголовное дело. Это прокуратура. И я, как заведующий подстанцией, обязан сделать всё, что предписывает инструкция, независимо от личных симпатий и антипатий.

Он сделал паузу, давая всем оценить вес своих слов.

— Поэтому я прошу немедленно, в присутствии свидетелей, осмотреть личный шкафчик фельдшера Малинина. Анна Григорьевна, вы будете свидетелем как старшая медсестра. И попросите, пожалуйста, подойти Маргариту Львовну из профкома, она сегодня дежурит.

Маргарита Львовна, явившись через пять минут, выслушала его, поджала губы и сказала, что осмотр, конечно, проведёт, раз положено, но что она ещё не забыла, как на прошлой неделе разбирали жалобу Пыжова и как всё обернулось, и что торопиться с выводами на месте Бориса Аркадьевича не стала бы. Кнышев сделал вид, что не расслышал.

Громов стоял у окна, глядя на серый двор подстанции, где дядя Коля, ни о чём ещё не подозревая, протирал фары своего РАФа, и думал быстро и холодно. Отказаться от осмотра значит признать вину, это любой поймёт. Согласиться — значит позволить им открыть шкафчик, в который этой ночью, пока он ездил на Чистые пруды и пил чай с Катей, мог залезть кто угодно, потому что шкафчики на подстанции не запирались никогда. Он вспомнил, как в первую ночь из этого шкафчика бесследно исчезла бутылка коньяка, и понял, что знает, что там найдут.

— Я согласен, Борис Аркадьевич, — сказал он, отворачиваясь от окна. — Только сначала одно дело. Я хочу при свидетелях кое-что сдать.

Он открыл свой чемоданчик, вынул картонную коробочку с синими иностранными надписями и положил её на стол перед Анной Григорьевной.

— Вчера, в начале смены, Зинаида Марковна выдала мне десять ампул импортного препарата для сердечных больных, по требованию, подписанному Игорем Сергеевичем. Одна ампула введена ночью больному на Чистопрудном бульваре, это записано в карте вызова. Девять я возвращаю на склад, потому что они больше не понадобились. Прошу принять под роспись и пересчитать при мне.

Анна Григорьевна посмотрела на него поверх очков долгим, внимательным взглядом, и в этом взгляде Громову почудилось что-то похожее на уважение. Потом она открыла коробочку и пересчитала ампулы, одну за другой, выкладывая их на стол рядком.