Скорая 1979. Том 1 (СИ) - "Arden"

— Я ж говорил, горбатого могила исправит. Как пил, так и колется. Вот вам и вся гордость подстанции.

Никто ему не возразил, и это молчание было хуже любых слов.

Громов забрал куртку из раздевалки, где у раскрытого шкафчика ещё стояли две санитарки и перешёптывались, и пошёл к выходу. И только у самой двери понял, что не все отвернулись.

У двери своей комнаты его ждала Анна Григорьевна. Она стояла, сложив руки на груди, и, когда он поравнялся с ней, тихо сказала, не глядя на него, будто разговаривала сама с собой:

— Я тридцать лет на скорой, Малинин. Наркоманов видела сотни. У них руки другие, глаза другие, и вены не такие, как у вас. — Она помолчала. — И ещё одно. Коробки с наркотиками я получаю со склада каждое утро, в восемь, опломбированные, по журналу. А вчерашнюю, вашу, Зинаида Марковна принесла мне отдельно, в три часа дня, перед самой вашей сменой. Сказала, что утреннюю пересобирала, там пломба кривая была. Я тогда и внимания не обратила. А сейчас вот думаю.

Она повернулась и ушла к себе, плотно закрыв дверь, прежде чем он успел что-нибудь ответить.

Громов постоял у закрытой двери. Коробку с морфием Зинаида Марковна принесла отдельно, за час до его смены, с объяснением про кривую пломбу. В тот же час, когда она с материнской улыбкой выдавала ему десять ампул для сердечников и поправляла воротник. Всё это могло быть совпадением. Склад действительно пересобирает укладки, пломбы действительно бывают кривыми. Но совпадений в этой истории становилось слишком много, и Громов, который за тридцать лет научился не доверять совпадениям у постели больного, почувствовал, как туман, в котором он блуждал три недели, начинает понемногу редеть.

Кириленко догнал его в коридоре, взволнованный, с горящими за стёклами очков глазами, и сбивчиво заговорил о том, что прямо сегодня напишет объяснительную на имя главного врача станции, и что подпишет её как врач, и что всем расскажет про старика с Чистых прудов и про то, как Малинин работал на крупе, и что это всё ложь и подстава, и что он не позволит. Громов положил руку ему на плечо и сказал спасибо, и Кириленко покраснел до ушей.

Дядя Коля ждал у ворот, курил свою беломорину, засунув свободную руку глубоко в карман синей куртки, и, когда Громов подошёл, ни о чём не спросил. Он только молча пошёл рядом до троллейбусной остановки, а когда подъехал троллейбус, сунул Громову в карман куртки смятую трёшку и проворчал:

— На всякий случай, Лёха. Мало ли. И не вздумай отдавать, обижусь.

А в последний момент, когда двери троллейбуса уже начали закрываться, из ворот подстанции выбежала Катя, без пальто, в одной вязаной кофте, с развевающейся косой. Пал Семёныч, видно, не отпускал её от пульта, и она сбежала на минуту, и успела только подбежать к троллейбусу и прижать ладонь к стеклу двери, за которым стоял Громов. Он прижал свою ладонь с другой стороны. Троллейбус тронулся, и Катя осталась стоять на остановке, маленькая, в кофте, на холодном ноябрьском ветру, и смотрела ему вслед, пока не скрылась за поворотом.

А в окне диспетчерской, отодвинув занавеску, стоял Пал Семёныч, седой, грузный, в старой вязаной безрукавке, и смотрел на неё и на уходящий троллейбус с какой-то отеческой, понимающей грустью, качая головой.

Домой Громов шёл медленно, растягивая дорогу от остановки как только мог, потому что не знал, что скажет маме. Не говорить ей нельзя, она всё равно узнает: от тёти Вали, от соседей, от того, что он не пойдёт на смену. Но и сказать правду он не мог, потому что до операции оставалось шесть недель, а Система бесстрастно показывала над её головой цифры, от которых ему делалось холодно. Он решил, что сегодня скажет, что взял отпуск за свой счёт, чтобы побыть с ней перед больницей. А дальше видно будет.

В подъезде было сумрачно, пахло кошками и чьими-то щами, и откуда-то сверху доносилось бормотание телевизора, по которому, судя по звукам, шёл субботний эстрадный концерт, и кто-то на верхнем этаже подпевал ему нестройным басом. У почтовых ящиков на первом этаже, синих, железных, с номерами квартир, выведенными белой краской, он машинально, по привычке, открыл ящик Малининых ключиком, который висел на кольце вместе с ключами от квартиры. Внутри лежали «Вечерняя Москва», которую выписывала мама, квитанция за свет и белый конверт без марки, без адреса, без штемпеля. Просто белый конверт, положенный в ящик чьей-то рукой.

Громов стоял у почтовых ящиков, держа конверт в руке, и чувствовал, как у него начинают мелко дрожать пальцы. Потом надорвал край и вытащил сложенный вчетверо листок в клетку.

Те же ровные печатные буквы. Та же синяя паста.

«Я ТЕБЯ ПРЕДУПРЕЖДАЛ. ТЕПЕРЬ ЗАБУДЬ ПРО ЖАРОВА. ИЛИ ЗАБУДЬ ПРО 20 ДЕКАБРЯ».

Двадцатое декабря. Дата маминой операции. О ней знали мама, тётя Валя и, её стараниями, половина подъезда, институт Бакулева, полковник Николай Фёдорович, Жаров. И ещё Катя, которой он сам, прошлой ночью, за чаем с бутербродом, в комнате отдыха с приоткрытой дверью, рассказал, что маме назначили операцию на двадцатое декабря и что он так этому рад, что боится сглазить.

Он рассказал это ночью, на подстанции. А утром в его шкафчике нашли морфий. А вечером в его почтовом ящике лежало это.

Глава 22

Дно

Маме он сказал, что взял отпуск за свой счёт, чтобы побыть с ней перед больницей, и сказал это так легко и естественно, что сам удивился. Нина Павловна обрадовалась так, как радуются дети, когда их неожиданно не ведут в школу. Она тут же решила, что раз сын дома, надо испечь тот самый яблочный пирог, шарлотку, по папиному любимому рецепту, и полдня возилась на кухне, напевая что-то из Шульженко, чистила антоновку, взбивала яйца с сахаром старой металлической вилкой и то и дело присаживалась отдохнуть, думая, что сын не видит.

Громов видел. Он сидел за столом над Лёшкиной тетрадкой, делая вид, что читает, и смотрел на цифры над её головой: пульс неровный, частый, давление в лёгочных сосудах высокое, и строчка Системы, которая уже три недели висела в углу зрения и никуда не уходила, — риск острого отёка лёгких высокий. Шесть недель до двадцатого декабря. Он считал их каждый день.

Телефон у тёти Вали зазвонил в начале первого, когда пирог уже стоял в духовке и по квартире плыл запах печёных яблок и корицы. Громов слышал звонок через стену и не обратил внимания: тёте Вале звонили часто, сестра, подруги, бывшие сослуживицы. Но через минуту в дверь постучали, неуверенно, как-то по-особенному, и мама, вытирая руки о передник, пошла открывать.

На пороге стояла тётя Валя, и лицо у неё было белым, как мука, рассыпанная на столе. Она увидела маму, открыла рот, закрыла его и вдруг попятилась.

— Ничего, Нина, ничего, — забормотала она, отводя глаза. — Это я так… Я хотела соли попросить… Нет, не надо, у меня есть…

— Валя, что случилось? — Мама схватила её за руку. — Ты на себя не похожа. Кто звонил? Что-нибудь с Лёшей?

Тётя Валя покачала головой, но по её щекам вдруг потекли слёзы, и мама, держа её за руку, медленно, с упрямой настойчивостью, вытянула из неё всё. Звонил мужчина, голос незнакомый, глухой, будто через платок говорил. Попросил передать Нине Павловне, что её сын наркоман. Что он ворует морфий у умирающих больных, что его поймали с пустыми ампулами в шкафчике, отстранили от работы и скоро посадят. И что лучше бы ей было узнать это от чужих людей сейчас, чем потом из приговора. И повесил трубку.

Мама выслушала, не перебивая, потом отпустила руку тёти Вали, медленно повернулась и посмотрела на сына, сидевшего за кухонным столом.

Они долго сидели на кухне вдвоём, когда тётя Валя, всхлипывая и извиняясь, ушла к себе. Пирог в духовке начал подгорать, и Громов встал, вынул его, поставил на подоконник и снова сел напротив мамы. Она сидела очень прямо, сложив руки на коленях, и смотрела на него так, как, наверное, смотрела на мужа, когда он приходил домой после неудачной операции.