Второй шанс для Лекаря. Том 7 (СИ) - Аржанов Алексей

А в понедельник с утра мы с Терентием наняли извозчика и покатили Невским к наплавному мосту. У Казанского собора извозчик придержал лошадь, пропуская ломового с камнем, и я взглянул вверх. Собор строили седьмой год. Стены его поднялись уже высоко, по лесам в несколько ярусов ходили люди с носилками, полными камня, а наверху скрипели вороты, и скрип этот был слышен на весь проспект.

Потом на лесах треснуло, и закричали двое разом.

Доска сорвалась с нижнего яруса и ещё летела вниз, кувыркаясь, а человек, стоявший на ней, уже лежал на земле. Падал он сажени три, пришёлся на ноги, тут же сел и завалился на спину у кучи песка. Всё это я увидел за одно мгновение и соскочил с дрожек, не дожидаясь, пока извозчик остановит лошадь.

Когда я подбежал, двое мужиков уже взяли его под мышки, третий ухватил под колени, и все трое примеривались поднять его рывком, в охапку, чтобы нести под навес.

— Не трогать! — крикнул я. — Положите, где лежал!

Крикнул я, видно, так, что они разом разжали руки и отступили, а один перекрестился. Упавший охнул и остался лежать на спине, серый лицом, с мокрым от пота лбом.

— Как звать? — спросил я, опускаясь рядом на колени.

— Архип, барин.

— Головой ударился, Архип?

— Не… Задом сел. Спину ломит, вот тут, поперёк.

Он попробовал поднять руку, показать, и я прижал её к земле.

— Лежи. Руками тоже не маши. Ноги чуешь?

— Чую.

— Пальцами пошевели. Теперь стопами. Толкни мне в ладонь, сперва левой, потом правой.

Пальцами он шевелил, и в ладонь мне толкнул обеими ногами, хоть и слабо, морщась. Тогда я вынул из галстука булавку и кольнул его в голень, потом в стопу, сперва слева, потом справа.

— Колется, — пожаловался Архип.

— Везде одинаково?

— Одинаково, барин.

Пятки я ощупал, и обе оказались целы. Живот под ладонью был мягкий. Потом я подсунул руку ему под спину, не приподнимая его, и повёл пальцами вверх по хребту, от крестца, позвонок за позвонком. На уровне нижних рёбер один позвонок выпирал бугром, и когда я до него дотронулся, Архип вскрикнул так, что вся артель подалась назад.

Хребты были моим ремеслом наравне с черепами, и что у Архипа со спиной, я понял сразу. В моём веке это зовут взрывным переломом. Человек падает на ноги, вся тяжесть тела бьёт снизу в хребет, и позвонок лопается, как орех под каблуком, а осколки его задней стенки нередко уходят в канал, где идёт спинной мозг.

Покуда человек лежит прямо, они стоят смирно. А согнут его, и осколок войдёт в мозг. Там, у себя, я поглядел бы на снимки, уложил бы Архипа на стол и поставил бы ему четыре винта в соседние позвонки. Здесь снимков не было, и лечить его приходилось, как худший случай. Голову в этом веке я уже вскрывал, зимой, у Шамшева, и трепан тогда у меня был. Для хребта у меня не нашлось бы ничего, да и не требовалось. Ноги его чуяли и двигались, и сберечь их значило не дать ему согнуться, пока кость не срастётся.

Сквозь артель ко мне протолкался десятник, рослый ярославец с бородой, седой от известковой пыли.

— Ваше благородие, дозвольте, мы его в артельную снесём, — попросил он. — Отлежится до вечера, авось встанет. Нам к обеду ряд класть, подрядчик с меня голову снимет.

— Я лекарь Салтыков, из Мариинской, — сказал я. — В артельную вы его не донесёте. У него хребет треснул. Покуда он лежит прямо, осколок стоит смирно. Согнёте его, осколок сядет на становую жилу, и ноги у него отнимутся навсегда. Будет лежать пластом до самой смерти и ходить под себя. Кормить его станет артель?

Десятник открыл рот и закрыл. Вокруг меня зашептались, и кто-то из задних сказал громко, на всю толпу.

— Митрич, это ж тот самый! Который мастеру голову сверлил!

Митрич поглядел на меня, потом на Архипа и стянул шапку.

— Сказывай, барин, чего делать.

— Дверь, — велел я. — Снимите с петель дверь, самую ровную, какая есть. И три кушака.

Будь при мне мои носилки, я не взял бы и их, потому что парусина под спиной провисает гамаком. Дверь притащили от подрядчиковой конторки, дубовую и тяжёлую. Весной на таком же дверном полотне при мне выносили из-под балки Трофима.

Троих мужиков я поставил на колени с одной стороны, у плеч, у пояса и у колен, а Терентий с одним из артельных держал дверь наготове с другой. Голову я взял сам.

— Слушать меня! — Я оглядел всех пятерых. — Поворачиваем его на бок, к себе, разом и одним бревном. Кто согнёт, того я сам рядом уложу. Раз, два… три!

Повернули его ровно. Дверь подсунули под спину, и так же разом, одним бревном, мы опустили Архипа на неё. Кушаками я привязал его в трёх местах, а под голову велел свернуть чей-то армяк. Терентия я погнал вперёд, в Мариинскую, чтобы к нашему приходу сколотили щит.

Ломовой, которого мы пропускали, никуда не уехал и ждал у ограды со своими дрогами. Камень с них сгрузили в две минуты, настелили сена, и шестеро артельных подняли дверь и опустили на сено ровно, не качнув. До Мариинской мы шли шагом, Невским до Литейной и дальше по Литейной, и мужики шли по бокам и придерживали её на выбоинах. Я держал два пальца на запястье у Архипа всю дорогу и на каждой остановке велел ему шевелить пальцами ног.

В приёмном его тем же порядком переложили на щит, который Терентий успел сколотить из досок и уложить под тюфяк, и я ещё раз проверил ноги. Пальцы шевелились. Сиделкам я расписал на листе, что поворачивать его всякие два часа, днём и ночью, втроём и одним бревном, чтобы не пролежал спину. Мочу мерить, и коли он к вечеру не помочится, слать за мной.

— Долго мне так лежать, барин? — спросил Архип со щита.

— Шесть недель на щите, — ответил я. — Потом наденем на тебя корсет из белого камня, в нём и встанешь. А на леса с камнем полезешь не раньше осени.

К голландцу я попал только под вечер.

Аптека его помещалась в нижнем этаже узкого дома в Третьей линии, и под потолком там, как в старинных аптеках, висело чучело крокодила, серое от пыли. Хозяин, голландец Янсен, встретивший меня за прилавком, оказался старичком лет восьмидесяти, в парике и в кафтане такого покроя, какой носили ещё при Елизавете. По-русски он говорил медленно, выбирая слова, хоть и прожил тут, по его словам, полвека.

Склянку он снял с верхней полки сам и лезть на лестницу мне не позволил. Была она тёмного стекла, с притёртой пробкой, и на ярлыке выцветшими чернилами стояло «Radix Mustelae», а ниже, помельче, «Amsterdam, 1768».

— Мой учитель выписал его для одного капитана Ост-Индской компании, — сказал Янсен. — Капитан привык к этому корню в Батавии и пил его от лихорадки. Он умер, не дождавшись. А змей в Петербурге нет, господин лекарь. Никто больше и не спрашивал.

Высыпав корень на лист бумаги, я положил рядом Настин рисунок. Куски были кривые, в палец толщиной, в продольных морщинах, и кора на них бурая, с сероватым налётом. Один кусок я переломил. Излом вышел короткий, и под тонкой корой открылась светло-жёлтая древесина, какой ей и положено быть. Крошку я положил на язык, и горечь пошла такая, что у меня свело скулы, и держалась она потом до моста.

С корнем ошибиться я не мог. Сомневался я в другом, в его силе. Сколько её осталось за сорок лет в тёмной склянке, не знал никто на свете, и узнать это можно было одним способом.

Купил я всё, что было, полфунта с небольшим. Этого хватало на четверых больных до Рождества, до Мирзоевского каравана, если не давать лишнего. Заплатил я Янсену, как за хинную корку, и старик проводил меня до крыльца.

Пробовать я решил в ту же ночь, в больнице. Дома, при бароне с его сердцем, я таких опытов устраивать не хотел. В приёмном стояли приборы, и вся больничная аптека была под рукой. Истолок я корень сам, в бронзовой ступке, и развесил на аптекарских весах. Больным я собирался давать по два грана поутру, а себе отвесил десять, впятеро больше, чтобы старый корень за одну ночь успел показать всё, на что годен.

Кологривов, узнав про десять гран, побагровел.