СМЕРШ – 1943. Книга вторая (СИ) - Барчук Павел

Тепло от буржуйки, сытость и чистая одежда сделали свое дело. Меня начало неумолимо вырубать. Веки потяжелели, превратившись в свинец. Организм брал свое

— Всё, Мишка. Пора в отключку, — пробормотал я.

Отодвинул пустую банку, вытер губы тыльной стороной ладони.

Забрался на жесткие нары. Под голову вместо подушки сунул шинель, которая валялась тут же, на лежанке.

Карась тоже завалился на соседний топчан. Через минуту он уже мощно, ровно храпел, высвистывая носом какие-то рулады.

Я несколько минут пялился бревенчатый потолок.

Печка тихо потрескивала, отбрасывая красные блики на стены. Тело ныло, каждая мышца гудела от напряжения, но мозг был кристально чист.

У меня есть несколько часов сна. А потом… Потом снова придётся юлить, врать и выкручиваться. Чтоб переиграть конченого шизика Крестовского.

Я закрыл глаза, мгновенно проваливаясь в тяжелый, темный сон без сновидений. Сон человека, которому снова предстоит пройти по лезвию ножа.

Глава 18

Пробуждение вышло тяжёленьким. Я открыл глаза и несколько секунд тупо пялился в потемневший накат блиндажа, пытаясь вспомнить, какой сегодня день, какой год и как меня вообще зовут.

Во рту было сухо, как в пустыне Гоби. В затылке кто-то методично долбил маленьким молотком. Последствия контузии никуда не делись. Они периодически делали вид, будто их нет, но потом снова появлялись в самый неподходящий момент.

Потянулся, посмотрел в сторону соседней лежанки. Карась ворочался с боку на бок, вздыхал, кряхтел и что-то тихо бурчал сквозь зубы.

— Миш, сколько времени? — позвал я старлея.

Он поднял руку, глянул на часы.

— Ровно двенадцать ноль-ноль, лейтенант. Вот это мы поспали. Я уже и не помню, когда столько дрых.

Я снова откинулся на лежанку. Быстро прикинул в уме. Восемь часов мертвого сна. Ничего себе. А пролетели как одна короткая секунда. Мне даже ничего не снилось. По-моему. Просто нырнул в вязкую темноту, а теперь пытаюсь оттуда выбраться.

Тут же в башке резко появилась тревожная мысль. Сегодня важная ночь! Майор Мельников и моя персональная охота. Либо я вытрясу из гниды все, что он знает о Крестовском, либо…

Нет. Второго «либо» нам не надо. Вариант только один. Выяснить всю возможную информацию, а потом грохнуть его к чертям собачьим.

Карась повозился еще пару минут, потом протяжно зевнул, громко хрустнул шеей, почесал грудь и принял сидячее положение.

— Ну что, лейтенант… С добрым утром, мать его в душу, — мрачно высказался Мишка. — Черт… Аж в башке ухает. Нет. Все эти отдыхи — сомнительное счастье. Потом в себя хрен придёшь.

Он спустил ноги на пол, потянулся за сапогами.

— Обрадую тебя, лейтенант. Раз от полевой работы на сутки отстранили, угадай, что мы будем делать? Правильно. Писать рапорты и отчеты. Котов с нас с живых не слезет, пока мы все наши приключения на бумагу не перенесем.

Я усмехнулся. Вот она, реальная правда оперской работы.

Киношники любят показывать, как бравые оперативники после жарких перестрелок гульбанят, «снимают» красивых женщин и живут на полную катушку. Ага, щас. Разбежались.

На самом деле, хоть в моем родном двадцать первом веке, хоть в суровом сорок третьем, самая извращенная, но немаловажная часть нашей работы — бумажная. И она занимает ничуть не меньше времени, чем полевая.

А контрразведка — это вообще винтик огромной, бюрократической системы НКВД. Чекисты писанину любят больше жизни.

— Ну надо, так надо… — Ответил я Мишке, сполз с нар и начал приводить себя в порядок.

Умылся, нацепил портупею, даже причесался корявым гребнем, который нашёлся в блиндаже. Соколов молодой. У него шевелюра — как у фотомодели. Хорошо, что стрижка короткая.

Опера, которые спали на соседних лежанках в момент нашего с Мишкой прихода, куда-то испарились. Шинели аккуратно свернуты, вещмешков нет. Наверное, умчались защищать Родину от диверсантов.

Оно и понятно. Здесь, в Свободе, не только группа Котова работает. Ставка Рокоссовского — это огромный, сложный механизм, а Управление контрразведки генерала Вадиса — его иммунная система. Если прикинуть объективно, то в штабе фронта одних только оперов человек двести, не считая комендантских взводов и войск НКВД по охране тыла.

Десятки мобильных групп, таких же, как наша, круглосуточно шерстят эшелоны, проверяют хутора, вылавливают парашютистов, паникеров и обычных шпионов, которых Абвер перед летним наступлением забрасывает сюда пачками.

При этом каждая группа занимается своим делом. Поэтому мы и не встречаемся друг с другом. Я за все время пребывания в теле Соколова особо никого из своих «коллег» не видел.

Через двадцать минут мы уже входили в здание Управления. Двинули прямиком в оперативную комнату. Я шёл и соображал, куда сунуться, чтоб выяснить местоположение Мельникова. Бегать по Управлению и расспрашивать всех подряд — такое себе. Попытаться выяснить у Назарова? Этот начнет пытать, на кой черт мне понадобилась подобная информация… Котов? Ну, да. Для начала попробую через него.

Капитан нашёлся сразу. В оперативной комнате. Он сидел за своим столом, обложенный папками и бумажками. Лицо у него было злющее. Похоже, не только мне и Карасю выпала «счастливая» возможность писать отчеты.

— Явились? — хмуро «поприветствовал» нас Андрей Петрович.

Интонация у него была такая, будто мы успели где-то накосячить и нам сейчас нехило прилетит.

— Вот черт… — тихо буркнул Мишка, подпихивая меня вперёд, ближе к Котову, — Начальство в хреновом настроении. Это плохо.

— Карасев, что ты там мнёшься⁈ Как девка на сеновале, ей-богу! — Котов тут же подтвердил слова старлея о поганом настроении. Бумажные дела Андрей Петрович не просто не выносит, он от них впадает в состояние перманентного бешенства, — Садитесь. Оба. Бумага и перья на столе. Подробно описать все, что произошло. С момента как вышли из Управления и поехали к дому Лесника, вплоть до появления Карасева с фрицами в кузове. И не забудьте пояснить, каким образом Соколов вдруг оказался в Золотухино.

— Товарищ капитан… Да это мы до утра… — Начал Мишка.

— И что⁈ — Рыкнул Котов, перебив старлея, — Надо будет, сутки проведешь с чернилами и бумагой в руках! Сказано — отчитаться. Значит садишься молча и отчитываешься! Да чтоб тебя!

Андрей Петрович, пока ругал Карася, случайно задел чернильницу. Она подпрыгнула на месте, к счастью, не опрокинулась. Но несколько капель упали на одну из папок.

— Карасев! Что ты мне голову забиваешь! — Котов зыркнул на старлея так, будто это он во всем виноват, — Задача ясна? Не все тебе по полям, по лесам скакать. Это тоже наша работа. Все. Сели. Молча. И пишем.

— Есть! — браво гаркнул Мишка, но потом все же не удержался и спросил, — Товарищ капитан, а что там с узлом связи? Все хорошо?

— Хорошо? — Переспросил Котов подозрительно спокойный голосом, — Конечно хорошо. У нас чертовы немцы под носом чуть правительственный кабель не взорвали. Почему «хорошо»? Ты, Карасев, лучше говори «отлично»!

— Миша, заткнулся бы ты уже, — тихо шепнул я старлею, дернул его за рукав и потянул к столу.

Карась, конечно, иногда бывает совершенно непробиваемый. Видно же, Котов чертовски устал. Мы выспались, а он, судя по красным глазам и серому лицу, еще не ложился. Это — первое.

Второе — думаю Котов тоже хотел бы лично взять предателя. Его, как и Мишку, злит тот факт, что нас оставили в штабе писать отчеты. Хотя он, конечно, все понимает. Ну а третье — бюрократия любого доведёт до ручки. Это я не по наслышке знаю.

Мы с Карасем уселись за стол. Я взял бумагу, макнул скрипучее стальное перо в стеклянную чернильницу-непроливайку.

Нам предстоит отчитаться по трем пунктам.

Первое — взрыв и пожар в доме Лесника в Свободе, а также найденные в печке обгоревшие немецкие документы.

Второе — ночной бой в лесу и захват двух элитных разведчиков Абвера.

И третье, самое сложное лично для меня — нужно официально и логично пояснить начальству, какого черта я вообще поперся ночью в Золотухино. Даже после того, как произошла стычка с фрицами. Сделать это необходимо так, чтобы не сказать ни слова про ампулы, Лизу и Скворцову.