Шайтан Иван. Книга 11 (СИ) - Тен Эдуард

В гостиной повисла тишина. Десятки глаз обратились к нам. Кто-то из гостей даже привстал, чтобы лучше видеть разворачивающуюся сцену. Князь Вяземский, услышав своё имя, немедленно подошёл, с любопытством переводя взгляд с меня на графа.

— В чём загвоздка, граф? — осведомился он тоном хозяина дома, обязанного разрешить любой конфликт.

— Да вот, Пётр Андреевич, — Гурьев изобразил на лице оскорблённую невинность, — прошу его сиятельство составить мне партию, а он отказывается, даже не потрудившись объяснить причину.

Я почувствовал, как во мне закипает холодная злость. Эту игру вели слишком грубо, слишком откровенно.

— Послушайте, граф, — произнёс я, и голос мой прозвучал неожиданно спокойно в повисшей тишине. — Зачем вы провоцируете меня? Мой отказ продиктован исключительно заботой о вас. Мне бы не хотелось видеть ваше отчаяние после проигрыша. Предупреждаю вас честно: я всегда выигрываю.

По рядам гостей пробежал лёгкий шепоток. Кто-то усмехнулся, кто-то с интересом подался вперёд. Гурьев побледнел, но тотчас взял себя в руки.

— Умоляю вас, князь, избавьте меня от вашей жалости, — ответил он сухо, с вызовом глядя мне в глаза. — Если вы столь уверены в своём утверждении, составьте мне партию. И прекратим это словоблудие.

— Господа, — я обвёл взглядом столпившихся вокруг нас гостей, выдерживая паузу, — вы только что были свидетелями того, что я честно предупредил графа о возможных последствиях его столь настойчивого желания сыграть со мной.

В гостиной стало тихо, лишь потрескивали свечи в канделябрах.

— Не будем растягивать удовольствие, — продолжил я, поворачиваясь к Гурьеву. — Штосс. Играем вдвоём. Проигравший обязуется доставить всю сумму в полдень следующего дня. Согласны, граф?

— Согласен, — выдохнул Гурьев, и в глазах его блеснул нехороший огонёк.

— Прошу к столу.

Нам тотчас освободили ломберный стол. Я сел напротив графа, чувствуя спиной десятки любопытных взглядов.

— Новую колоду, — протянул я руку.

Кто-то из гостей услужливо вложил в неё запечатанную колоду. Я сломал печать, мельком взглянув на рубашку — добротная работа, никаких меток. Затем принялся тасовать. Карты мелькали в моих пальцах с такой чёткостью и сноровкой, что по рядам наблюдающих пробежал удивлённый шёпот. Профессиональная тасовка выдавала во мне опытного игрока, что явно не входило в расчёты графа.

— Определим банкомёта? — осведомился я, глядя на Гурьева. — Ваша масть?

— Чёрная.

Я перевернул верхнюю карту — черви. Понтёром становился граф. Ещё раз тщательно перетасовав колоду, я положил её на стол.

— Ваша ставка, граф?

— Не будем мелочиться. — Гурьев позволил себе кривую усмешку. — Сто тысяч ассигнациями.

По гостиной прокатился приглушённый гул. Ставка была чудовищной, на грани безумия. Кто-то из пожилых гостей даже охнул.

— Граф, вы уверены? — осторожно осведомился чей-то голос из толпы.

— Ваш ответ, князь, — проигнорировал вопрос Гурьев, не сводя с меня глаз.

— Что же… — я сделал вид, что раздумываю, наслаждаясь его напряжением. — Не будем мелочиться, граф. Сто пятьдесят тысяч.

Гурьев заметно побледнел. На его лице явственно читалась борьба — рассудок отчаянно сигналил об опасности, но азарт, этот древний зверь, уже начинал брать верх. Я видел, как дёрнулся кадык под тонким кружевом галстука, как побелели костяшки сжатых в кулаки пальцев.

Азарт победил.

— Принимаю ставку, — выдохнул граф, и в голосе его прорезалась хрипотца.

— Ваша карта, граф?

— Дама черви. — Гурьев усмехнулся, но усмешка вышла натянутой. — Она меня любит.

— Начнём.

Я выкладывал карту за картой, понтёру налево. Восьмёрка треф, туз пик, семёрка бубен… Граф сидел напротив, вцепившись взглядом в стол, и с каждым ходом дыхание его становилось всё тяжелее. Гости замерли, боясь пошевелиться. Слышно было, как стучит где-то маятник напольных часов.

На восемнадцатом ходу я выложил карту на правую сторону. Дама черви.

По толпе пронёсся единый вздох — словно ветер прошумел листвой. Кто-то ахнул, кто-то зашептался, не в силах сдержать эмоций.

— Уфф… — выдохнули сразу несколько голосов.

Я с улыбкой наблюдал за графом. Он сидел, вцепившись побелевшими пальцами в край стола, и смотрел на злополучную карту невидящим взглядом. Лицо его сделалось пепельно-серым. Невольно я подумал, что бедный Герман из пушкинской «Пиковой дамы» выглядел куда бодрее, чем сейчас мой несчастный визави.

Внезапно граф встрепенулся, словно очнувшись от столбняка, и выкрикнул срывающимся голосом:

— Князь! Вы должны дать мне шанс отыграться!

Тишина в гостиной сделалась звонкой, как натянутая струна. Я медленно поднялся из-за стола, одёрнул черкеску и, глядя на графа сверху вниз, произнёс холодно, чеканя каждое слово:

— Во-первых, граф, я вам ничего не должен. А во-вторых, позвольте усомниться в вашей платёжеспособности.

Я выдержал паузу, давая словам упасть в эту звонкую тишину, и добавил:

— По крайней мере, до полудня завтрашнего дня.

Когда отчаяние на лице графа Гурьева достигло своего апогея, в тишине гостиной отчётливо прозвучал голос князя Вяземского:

— Князь, вы должны дать графу шанс отыграться. Я буду отвечать за него ста пятьюдесятью тысячами.

В голове у меня мгновенно пронеслось: «Значит, подстава. И кто же подставил? Сам князь Вяземский? Интересно, чьих это рук дело… Надо будет непременно раскрутить эту ниточку. За ним явно кто-то стоит».

Я поднял глаза на Вяземского, который стоял, выпрямившись, с видом человека, привыкшего, что его слово — закон.

— Князь, — произнёс я спокойно, глядя на него, — вы хорошо подумали над своим решением?

— Да, князь, решение обдумано, — ответил он твёрдо. — Надеюсь, в моей платёжеспособности вы не сомневаетесь?

Я обвёл взглядом притихших гостей. Десятки глаз были устремлены на нас. Кто-то замер с бокалом на полпути ко рту, кто-то приоткрыл рот в изумлении.

— Слово сказано, — кивнул я. — Господа, вы свидетели. — Я вновь повернулся к Вяземскому. — Играем на моих условиях. Играем с вами, князь. Ставка — двести тысяч. Согласны?

— Согласен, — ответил Вяземский, не колеблясь ни секунды.

— Прошу к столу.

Мы вновь уселись напротив друг друга. Вяземский, в отличие от Гурьева, держался уверенно, даже торжествующе.

— Колоду мне, — твёрдо сказал он, протягивая руку.

Я молча кивнул, соглашаясь. Князь взял новую колоду, сломал печать и принялся тасовать карты с той небрежной ловкостью, что выдаёт завсегдатая карточных баталий.

Гостиная вновь замерла в напряжении. Я видел, как некоторые гости вытирают платками вспотевшие лица, лбы, затылки. Такой игры, с такими ставками, в этом доме, похоже, ещё не видывали. Воздух, казалось, накалился от напряжения.

— Ваш выбор? — осведомился Вяземский, положив колоду на стол.

— Красное, — ответил я.

Князь перевернул верхнюю карту. Десятка пик. Чёрная.

— Вы понтёр, — сдерживая довольную улыбку, произнёс Вяземский. — Ставка остаётся двести тысяч? — В голосе его послышалась насмешка. Создалось впечатление, что он уже обрёл веру в свою победу.

Я почувствовал знакомое состояние — тот леденящий холод, что всегда приходил ко мне в минуты высшего риска. Никаких сомнений, никаких страхов. Полное, абсолютное спокойствие.

— Триста тысяч! — усмехнулся я, глядя Вяземскому прямо в глаза. — Или вам слабо, Пётр Андреевич? Глядишь, и граф отыграется, и вы в наваре останетесь.

Вокруг стола воцарилась мёртвая тишина. Присутствующие не просто замерли — они словно окаменели от чудовищной суммы, сорвавшейся с моих губ.

Вяземский побледнел, но глаз не опустил. Он понял — я принимаю его вызов и поднимаю ставки до небес.

— Я понтёр. Моя ставка… ваш выбор.

Вяземский выдержал мой взгляд. Ни один мускул не дрогнул на его лице, лишь глаза на мгновение потемнели.

— Принимаю ставку. — Он положил руку на колоду. — Ваша карта?