Казачонок 1861. Том 7 (СИ) - Насоновский Сергей

После полудня у нас либо ученье, либо служебная рутина. Конная выучка, стрельба, тревожный сбор, караульные инструкции. А иной раз и вовсе не до ученья, потому как работ хватает при самом укреплении или на посту. То навес поправить, то коновязь, то ворота, то заграждение, то дорогу подлатать, то крышу над казармой подновить. По хозяйству службы всегда много, без дела не сидим.

К вечеру бывает второй развод от урядника. Опять назначают, кто в ночной караул, кто в секрет, кто резервом остается. После того ужин. А потом и отдохнуть дают, но не так, чтобы спишь и тебя никто не трогает. Пока одни спят, другие бдят, а лошади стоят так, чтобы в случае тревоги оседлать можно было быстро. Тут с этим не шутят, настороже и днем, и ночью.

Дважды уже приходилось нам выезжать по тревожному сигналу. Гоняли по округе абреков. И пострелять мне уж тоже довелось. Но вы о том не тревожьтесь и не думайте худого. На мне до сей поры ни царапины нет, и из тех товарищей, с кем я чаще в дело хожу, никого еще не задело. С Божией помощью и впредь так будет.

Люди здесь собрались разные. Есть строгие, есть молчаливые, есть и такие, что любят зубы показать, но в целом служба идет как положено. Ко мне относятся, как и ко всем, не выделяют особо. Видят, что я не лентяй, службу несу как надо, за оружием, справой да конем слежу'.

— Во, — вставил дед. — Это уже на нашего Сашку похоже.

— Угу, — кивнул Семен.

'Брату моему Григорию, Семену Феофановичу и Якову Михайловичу особый поклон. Благодарствую за все наставления, что давали мне перед отъездом. Многое здесь к месту пришлось, особенно в том, что касалось сбруи, оружия и бережения сил на службе. И скажи ребятам нашим, чтобы времени зря не теряли, а учились прилежно. На службе всякая мелочь потом цену имеет.

Дедушке Игнату Ерофеевичу мой земной поклон. Скажи ему, что и его наука тоже мимо не прошла. Многое, что он мне говаривал, я по дороге не раз вспоминал. Машеньку поцелуй в макушку и скажи, чтобы не шалила без меры. Даше поклон. Ежели братцы Дежневы, Гришата, Васятка, Леонид при вас бывают, то и им доброго здравия. Всем передай, что я о доме помню крепко.

А ежели Бог даст и грамоту одолею как следует, то в другой раз уже своей рукой письмо напишу, без помощи. На том и остаюсь вам верный, с поклоном.

Сие письмо под мою речь писал писарь второй сотни Еремей Антипов.

С наилучшими пожеланиями Александр Сомов'.

Я закончил читать и замолчал.

Внизу, под ровной рукой писаря, и правда стояла еще одна подпись. Неровная, буквы плясали, одна выше, другая ниже, но это уже точно была его рука.

Аленка первой потянулась к письму. Я молча передал.

Она взяла лист осторожно, бережно. Глянула сперва на подпись, и щеки у нее чуть порозовели.

— Доброе письмо, — проговорила она наконец. — Видать, при деле наш Сашка, не дурака валяет.

— А он правда уже в абреков стрелял? — тут же спросил Ванька, аж вперед подался.

— Правда, — ответил дед раньше меня. — На линии служба такая, там не на печи сидят.

— И по бродам ходят?

— И по бродам, и по тропам. И по башке тебе сейчас настучу, коли рот не прикроешь.

Все засмеялись.

Даже Аленка улыбнулась, хоть глаза у нее оставались влажными.

Я смотрел на них и сам почувствовал, как внутри потеплело. Будто Аслан не за многие версты от нас, а только что вышел со двора, накинув черкеску на плечи. И голос его, живой, упрямый, слышался между этими витиеватыми строками.

— Ну что, — сказал я, когда все успокоились. — Раз уж весть дошла, надо и ответ слать. А то мы тут порадовались, а Аслан из дому новостей не получит.

— Правильно! — первой подскочила Машка. — Пиши сейчас, Гриша. И чтоб от меня тоже привет написал.

— И от меня! — тут же влез Ванька.

— И от нас с хлопцами, — добавил Данила, переглянувшись с братом.

Я только вздохнул и улыбнулся. Потом сбегал в свою комнату, принес бумагу, чернильницу, перо и устроился за тем же столом под навесом. Самовар снова раскочегарили, Дашка вынесла два постных круглика с капустой, и мои казачата тут же на них навалились.

Все снова подвинулись ближе.

— Так, — сказал я, постучав пером по столу. — Ну давайте.

— От меня первой напиши! — тут же взвизгнула Машка.

— Нет уж, сначала старшие, — осадил ее дед. — А то ты там наболтаешь, никакой бумаги не хватит.

Я обмакнул перо в чернила и вывел шапку. Постарался, чтобы и не слишком мудрено было, и не совсем уж по-деревенски. Чтобы не стыдно перед писарем, коли письмо Аслан не сам читать станет.

Потом поднял голову.

— Ну, деда, начинай.

Старик пригладил усы, кашлянул для важности и сказал:

— Пиши так. Дед твой Игнат здравия тебе желает. Дом, хозяйство и жена твоя под приглядом, о том не тужи. Ты службу неси честно, попусту собой не рискуй, коня береги и голову свою напрасно под пулю не суй.

— «Под пулю не суй» я писать не стану, — буркнул я.

— А почему? — нахмурился дед.

— А ежели ихний писарь читать будет, решит, что ты там вовсе Аслана за дурака держишь.

— А я не писарю говорю, а зятю своему, — проворчал дед, глянул на Аленку, но рукой все же махнул. — Добре, напиши по-людски: чтобы без нужды в пекло не совался да лихость поумерил.

— Во, так уже лучше, — кивнул я и заскрипел пером.

Потом повернулся к Алене. Та до этого сидела тихо.

— Теперь ты, Аленка.

Она сперва зарумянилась, потом опустила глаза.

— Да чего мне… Напиши, что здорова. Что по дому все ладится. Что… — тут она на миг запнулась, — что жду.

Последнее вышло совсем тихо. Я только кивнул. Не стал ни улыбаться, ни вытягивать из нее больше. Тут и без меня любопытных глаз хватало.

— Так и напишу. Коротко и по делу.

— И что не лодырничаю, — вдруг добавила она уже тверже. — А то еще возомнит, будто я без него только сижу да вздыхаю. А у нас тут работы непочатый край.

— Это можно, — хмыкнул я.

Машка не выдержала и полезла ко мне прямо под руку.

— Теперь я! Пиши: «Сашка, я тебя целую в обе щеки и чтоб ты там никого не забыл, а меня особенно». И еще, что я уже не шалила седмицу. Нет, две. Ну почти. И что у нас Кузька…

— Стоп, — расхохотался я, а за мной и остальные. — Про Кузьку потом и Ванька отметится.

— Да-да, про Кузьку я много могу рассказать, там такое… — тут же включился тот на полном серьезе.

— Погоди, шельмец. Обожди малость.

За столом опять прыснули.

— Ну, Гриша! — возмутилась Машка.

— А нечего, — буркнул дед. — Две седмицы она не шалила. А кто давеча петуха известкой измазал?

— Дык это маскировка такая. Вона, деда, ты погляди, он среди белых курочек как выделяется. А я слыхала намедни, как Васятка сказывал, что их Яков Михалыч маскироваться учит. Ну я и подумала: чего это наш Петька по двору незамаскированный шастает?

Тут уж грохнули все. Я даже перо от бумаги убрал, чтобы кляксы не посадить.

— Напишу, что Машенька тебя в макушку целует, помнит и ждет. Этого тебе хватит?

— И что я уже большая выросла, скоро мамку обгоню. И тебя, деда, наверное, тоже, — пожала она плечами. — Ты уж на то не серчай, не виноватая я.

— Ох, Маша-маша…

Она надулась, но спорить больше не стала.

Потом пошли мои башибузуки.

— Напиши, Гриша, что времени зря не теряем, — попросил Сема. — Учимся, как велено. И за науку его благодарим. Пущай побольше о службе пишет, нам это шибко интересно.

Данила тут же влез:

— И что, коли вернется, то мы уже не сопляками какими будем. Даже на шашках в полную силу с ним сойтись сможем, тренируемся каждый день.

— Хорошо, — улыбнулся я.

Васятка хотел непременно передать про успехи на полосе препятствий, про стрельбу, про то, как Данила в последний раз почти всех обошел. Гришата тянул свое: надо, мол, спросить, много ли на службе настоящих тревог бывает. Ленька сперва мялся, а потом тоже вставил пару строк.

В итоге я все это свел вместе, от всего отряда. Аслану такое приятно будет прочитать.