Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин

Вышли — все. Не сразу — не единым порывом, не «ура, на борьбу с засухой». Медленно, по-деревенски, ворча и переглядываясь. Но — вышли.

Первая ночь — двадцать восьмого на двадцать девятое. Поле четвёртое — пшеница, шестьсот гектаров. Луна — полная, яркая. Жара — даже ночью, за двадцать пять. Воздух — густой, тёплый, пахнущий нагретой землёй и пылью.

На поле — люди. Сто пятьдесят человек (не двести — остальные на дежурствах, больные, старики). Бригада Кузьмича — у насосной, разводят шланги, прокладывают борозды. Доярки Антонины — с вёдрами, от пруда — цепочкой, как на пожаре. Школьники — старшеклассники, пятнадцать-шестнадцать лет, — таскают бидоны. Учительницы (Валентина — среди них) — на подхвате: кому воды, кому бутерброд, кому — слово доброе.

Насос — чихнул, закашлялся и заработал. Вода — пошла по трубам, по бороздам, по сухой, растрескавшейся земле. Земля — пила. Жадно, быстро, ненасытно. Первые десять минут — вода впитывалась мгновенно, не оставляя следа. Потом — земля насытилась, и борозды наполнились, и вода пошла дальше, медленно, густо, по рядам пшеницы.

Я стоял на поле. С лопатой. В кирзовых сапогах, в рубашке (мокрой — от пота и от воды). Рядом — Кузьмич (тоже с лопатой, тоже мокрый). Рядом — Крюков (без лопаты, но с фонариком — проверял, как вода доходит до корней). Рядом — Серёга (молодой, горячий — таскал шланг, как канат на перетягивании).

— Палваслич, — сказал Кузьмич, разгибая спину (поясница — пятьдесят лет, не шутка), — а ты — серьёзно?

— Серьёзно — что?

— Ну, что ты тут. С лопатой. Председатель — с лопатой. На поле. Ночью. Такого — не было. Никогда.

— Теперь — есть, — сказал я.

Он посмотрел на меня. В лунном свете — усы, морщины, глаза. И — кивнул. Тот самый кивок. «Сделаю.»

Люди — видели. Председатель — на поле. Не в кабинете, не на совещании, не «руководит» (что в деревенском переводе означало «ничего не делает»). На поле. С лопатой. В грязи. Рядом. Это — работало. Не как мотивационная речь (деревня — не верит речам). Как — факт. Председатель — здесь. Значит — важно. Значит — и мы.

Ворчали — да. «Ночами не спим, днём — работаем. Сколько можно?» Ворчали — и делали. Потому что видели: рядом — те, кто тоже не спит. Кузьмич. Крюков. Антонина (она на ферме — тоже ночами: коровам жарко, молоко — падает, нужно допаивать, нужно вентиляцию усилить — открыли все ворота коровника, натянули мокрые простыни). Я.

Вторая ночь. Третья. Пятая. Десятая. Ритм — как на фронте (дед Тимофей сказал: «В войну — так же. Только снаряды не падают. А так — так же»). Люди — уставали. Но — держались.

Мульчирование — отдельная история.

Двадцать девятого июня — бригада Кузьмича вышла на четвёртое поле. Двенадцать мужиков — с косами, с вилами, с телегой. Задача: скосить траву по обочинам дорог, по канавам, по лесополосам — и разложить между рядами пшеницы. Слоем десять-пятнадцать сантиметров.

Мужики — смотрели на Кузьмича. Кузьмич — смотрел на меня. Я — стоял рядом.

— Ну, — сказал Кузьмич бригаде, — председатель говорит — траву на поле. Трава — закрывает землю от солнца. Земля — не перегревается. Влага — остаётся. Как крышка на кастрюле. — Помолчал. — Я — тоже не верю. Но — делаем. Посмотрим.

Честный. Кузьмич — всегда честный. Не притворяется энтузиастом, когда не верит. Но — делает.

Косили — день. Двенадцать мужиков, двенадцать кос — звук, который я запомню: ритмичный, шуршащий, мирный. Как метроном. Трава — ложилась ровными рядами. Телега — нагружалась, ехала на поле, разгружалась. Мужики — раскладывали траву между рядами пшеницы, руками, аккуратно. Десять сантиметров — проверяли линейкой (Кузьмич — педант, как и я).

Через неделю — результат. Видимый. Неоспоримый.

Четвёртое поле — с мульчей — зелёное. Пшеница — стояла. Не идеально — листья чуть скручены (влаги не хватало всё равно), но — стояла. Корни — держали. Земля под мульчей — влажная (я проверил: копнул лопатой — на глубине десять сантиметров — влажный чернозём, тёмный, живой).

Шестое поле — без мульчи (вторая бригада, Степаныч, ячмень) — желтело. Листья — скрученные, сухие. Земля — серая, потрескавшаяся. Разница — на глаз.

Кузьмич приехал на шестое поле. Посмотрел. Потом — приехал на четвёртое. Посмотрел. Потом — снял шапку-ушанку (июнь, жара — зачем он носил шапку? — привычка). Почесал затылок. Надел обратно.

— Ну, мать твою… — сказал он. — Работает.

Два слова. Высшая оценка.

После этого — мульчировали все. Вторая бригада, третья — все. Степаныч, увидев разницу, сам прибежал к Кузьмичу: «Иван Михалыч, покажи, как вы эту траву кладёте.» Мужики — перестали смеяться над «травой на хлебе». Потому что — результат. А результат — единственный аргумент, который работает в деревне.

Соседи — не готовились.

«Заря коммунизма» — Хрящев. Крупный колхоз, три тысячи гектаров, больше техники, больше людей. Но — Хрящев руководил, как руководил шестнадцать лет: крик, кулак, «давай-давай». Когда начала жара — Хрящев запаниковал. Начал поливать — днём (бессмысленно: вода испарялась, не дойдя до корней). Бросил технику на перевозку воды — сжёг горючку (ту самую, которая нужна на уборку). Мужики — работали без системы, без плана, без понимания зачем.

Результат — к концу июня «Заря коммунизма» потеряла двадцать процентов озимых. К концу июля — потеряет сорок.

Другие соседи — просто ждали дождя. «Бог даст — польёт. Не даст — что ж.» Советский фатализм, который пережил коллективизацию, войну и «Краткий курс».

«Рассвет» — работал. Системно. Ночной полив, мульчирование, рыхление, приоритеты. Не идеально — идеально невозможно, когда одна насосная станция и речка обмелела до ручья. Но — системно. И это — видели. Район — видел. Соседи — видели. Слухи — расходились, как круги по воде (или — по тому, что от воды осталось): «В Рассветове — поля зелёные. А у нас — жёлтые. Почему?»

Потому что — мульча. Потому что — ночной полив. Потому что — председатель с лопатой на поле в два часа ночи.

Простые ответы. Но — попробуй их услышать, когда тридцать лет делал по-другому.

К тридцатому июня — две недели без дождя. Жара — не спадала. Прогноз (я узнавал через районную метеостанцию — звонил каждое утро) — «без существенных осадков». На советском метеоязыке это означало: дождя не будет.

Поля «Рассвета» — держались. Пшеница — зелёная, крепкая (на четвёртом — с мульчей — особенно). Ячмень — похуже, но — живой. Горох — стоял (засухоустойчивый, как и обещал Крюков). Кукуруза — страдала больше всех (влаголюбивая), но — терпела.

Крюков — ходил по полям каждый день. Щупал землю. Смотрел на листья. Считал. Приходил ко мне — докладывал:

— Палваслич, четвёртое поле — хорошо. Влажность почвы — тридцать два процента в корневом слое. С мульчей — на пятнадцать процентов выше, чем без. Пятое — чуть хуже, там суховей сильнее, но — держимся. Шестое — после мульчирования пошло на поправку. Потери — пока десять-двенадцать процентов от прогнозируемого урожая. Если дождь пройдёт до конца июля — уложимся.

Десять-двенадцать. Не тридцать-сорок.

Разница — мульча, ночной полив и двести человек, которые не спали ночами.

Я записал в блокнот:

«30 июня. Засуха — 18 дней без дождя. Прогноз — ещё 3–4 недели. Потери 'Рассвета» — 10–12%. Потери «Зари коммунизма» (Хрящев) — 20%+, и растут. Потери по району — 25–30% (оценка).

Мульчирование — работает. Кузьмич: «Ну, мать твою, работает.» Ночной полив — работает. Рыхление — работает.

Люди — устали. Но — держатся. Потому что — видят результат. Зелёные поля — на фоне жёлтых соседских — лучшая мотивация.

Район — заметил. Звонил Сухоруков (первый секретарь): «Дорохов, у тебя правда поля зелёные?» — «Правда, Пётр Андреич.» — «Хм. Заеду.»

Пусть заезжает. Нам есть что показать.

Дождь — будет. Я знаю. Конец июля. Нужно продержаться — четыре недели.

Продержимся.'

Закрыл блокнот. За окном — жара. Тридцать четыре градуса. Небо — синее, пустое, безнадёжное.