Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин

Но — поля зелёные. И это — пока — достаточно.

Глава 18

Июль — пекло.

Другого слова нет. Не «жара» — жара была в июне. Не «зной» — зной звучит красиво, а красоты тут не было. Пекло. Тридцать пять градусов — в тени. На солнце — за сорок. Небо — белое от зноя, выцветшее, как застиранная простыня. Ветер — восточный, сухой, горячий — не охлаждал, а обжигал, как из-за заслонки печи.

Дождей — нет. Больше месяца. С двенадцатого июня — ни капли. Земля — серая, растрескавшаяся. Речка Рассветовка — обмелела до ручья: в июне по ней можно было плавать, в июле — перейти, не замочив коленей. Пруд — на треть. Берег отступил на пять метров, обнажив глинистое дно, покрытое сетью трещин.

По области — тревога. Облсельхозуправление — ежедневные сводки: «недобор», «потери», «прогнозы неблагоприятные». Районная газета «Заря» — передовица: «Засуха — испытание для хлеборобов». Метеостанция — я звонил каждое утро, в семь, и каждое утро слышал одно: «Без существенных осадков.»

Без. Существенных. Осадков.

Пятого июля — экстренное совещание. Райком. Все председатели — в зале.

Райком КПСС Н-ского района — двухэтажное здание на центральной площади районного центра. Портрет Брежнева (большой, парадный), флаг (красный, бархатный), кабинеты (одинаковые, казённые, с зелёными стенами). Зал заседаний — на втором этаже: длинный стол, стулья, графины с водой, и — люди. Двадцать два председателя колхозов и совхозов района. Двадцать два хозяйства. Двадцать два доклада.

Я сидел в третьем ряду. Смотрел на лица.

Мрачные. Все — мрачные. Загорелые, обветренные, усталые лица мужиков, которые месяц не спали нормально и смотрели, как их хлеб горит. Галстуки — ослаблены (жара). Пиджаки — на спинках стульев. Рубашки — мокрые от пота. Графины — пустые (воду выпили до начала).

Сухоруков — за столом президиума. Пётр Андреевич Сухоруков, первый секретарь райкома, пятьдесят шесть лет. Полный, представительный, лысеющий. Костюм — хороший (единственный в зале, на ком костюм сидел как костюм, а не как мешок). Галстук — красный (партийная привычка). Лицо — одутловатое, но — глаза. Маленькие, внимательные. Глаза человека, который двадцать лет в системе и умеет считать — не тонны, а расклады: кто доложит, кто провалится, кого прикрыть, кого — подставить. Сухоруков — не злодей. Сухоруков — чиновник-выживальщик. Главный принцип: дай области доложить хорошие цифры, и область — не тронет.

— Товарищи, — начал он, — ситуация тяжёлая. Область ждёт от нас объективной картины. Прошу — по порядку. Каждый — по своему хозяйству. Коротко. Цифры.

Начали. Первый — председатель из Красного: «Потери — двадцать пять процентов озимых. Кормовые — сорок. Скот — кормить нечем.» Второй — из Ленинского: «Тридцать процентов. Пруд высох. Водопой — организовали с речки, но речка мелеет.» Третий, четвёртый, пятый — то же самое: двадцать пять, тридцать, тридцать пять. Один — честно: «Я думаю — сорок, но пока пишем двадцать пять. Чтобы не нервировать.»

Сухоруков слушал. Записывал. Лицо — не менялось (двадцать лет практики: лицо — маска, эмоции — потом, наедине с рюмкой).

Хрящев. Геннадий Фёдорович. «Заря коммунизма». Крупный, грузный, багровое лицо (давление плюс алкоголь плюс злость). Встал — тяжело, как медведь с лежанки. Золотые часы (подарок обкома) блеснули на запястье.

— «Заря коммунизма», — сказал он. Голос — громкий, командный, с хрипом. — Потери — двадцать пять процентов. — Помолчал. — Пока — двадцать пять. Если дождя не будет до конца месяца — сорок. Может — пятьдесят.

Зал — молчал. Все знали: Хрящев приукрашивает. Двадцать пять — это то, что он напишет в отчёте. На самом деле — сорок уже сейчас. Его «Заря коммунизма» — горела. Потому что Хрящев руководил, как руководил всегда: крик, приказ, без плана. Дневной полив, который испарялся, не дойдя до корней. Горючка — сожжена на бессмысленные перевозки. Мужики — деморализованы.

— Дорохов, — сказал Сухоруков. — «Рассвет». Доложи.

Я встал. Двадцать одна пара глаз — на мне. Двадцать один председатель, каждый — с двадцатью пятью-сорока процентами потерь. И — я.

— Колхоз «Рассвет», — сказал я. — Потери — двенадцать-пятнадцать процентов.

Тишина. Не та тишина, что бывает, когда люди думают. Другая — когда не верят.

— Основные поля — пшеница, шестьсот гектаров — всхожесть сохранена. Ячмень — потери пятнадцать процентов. Горох — десять. Кормовые — двадцать, но в пределах допустимого. Скот — водопой организован.

— Дорохов, — Сухоруков снял очки (привычка — когда хотел видеть собеседника, а не бумаги), — ты серьёзно? Двенадцать процентов, когда у всех — тридцать?

— Серьёзно, Пётр Андреевич. Мы провели мульчирование — укрытие почвы скошенной травой для сохранения влаги. Организовали ночной полив — с десяти вечера до четырёх утра, по бороздам. Перераспределили водные ресурсы — приоритет зерновым. Провели рыхление междурядий для разрыва почвенных капилляров. Могу показать поля — хоть завтра.

Тишина — другая. Теперь — слушали. Двадцать один человек — слушал, и я видел: кто-то — с интересом (молодой из Медвенского — Тополев? — записывал), кто-то — с недоверием, кто-то — с завистью.

Хрящев — с ненавистью.

— Приписки это! — рявкнул он со своего места. Голос — громкий, агрессивный, на весь зал. Багровое лицо — ещё багровее. — Нету такого — чтобы травой поле засыпать и урожай сохранить! Я тридцать лет на земле — не слыхал!

Зал — повернулся к Хрящеву. Потом — ко мне. Теннис.

— Геннадий Фёдорович, — сказал я. Спокойно. Без нажима. Голос — ровный (в «ЮгАгро» я научился: чем агрессивнее оппонент — тем спокойнее ты). — Приезжай — посмотри сам. Поля — рядом, пять километров. Увидишь — зелёные. А рядом — твои. Сравни.

Хрящев — побагровел ещё на тон (я не знал, что это физически возможно). Открыл рот — и закрыл. Потому что — нечего было сказать. «Приезжай — посмотри» — это не аргумент, это — вызов. И отказаться — значит признать, что боишься увидеть.

Сухоруков — смотрел. Маленькие глаза — не мигали. Считал. Расклад: если Дорохов не врёт — район не провалит план полностью. «Рассвет» вытянет среднюю цифру. А средняя цифра — это то, что уходит в область.

— Дорохов, — сказал Сухоруков, — после совещания — зайди ко мне.

— Есть, — сказал я.

Сел. Совещание — продолжилось. Ещё десять докладов — один мрачнее другого. Но я уже не слушал. Я слушал другое: тишину в зале после моих слов. Тишину, в которой был — интерес. И — зависть. И — злость.

Всё — по плану. Но план — дорого стоит.

После совещания — кабинет Сухорукова. Маленький (для первого секретаря — маленький), с портретом Брежнева (стандартный), с картой района на стене (утыканной флажками), с графином (пустым — жара).

— Садись, Дорохов, — Сухоруков налил воды из бутылки (не из графина — из личного запаса). — Пей.

— Спасибо, Пётр Андреевич.

— Двенадцать процентов, — он откинулся в кресле. — Серьёзно?

— Серьёзно. Крюков подтвердит. Можно организовать выезд — завтра, послезавтра.

— Организуешь, — не просьба — указание. — Я приеду. И — инструктора из обкома прихвачу. Если твои поля — действительно зелёные, когда у всех — жёлтые, — это история. Область — оценит.

— Приезжайте, — сказал я.

— И ещё, Дорохов, — Сухоруков чуть наклонился вперёд. Голос — тише. Не для стенограммы. — Хрящев — злой. Очень злой. У него — связи в обкоме. Старый друг — замзав сельхозотделом. Если Хрящев решит, что ты его позоришь, — будут проблемы.

— Я никого не позорю, — сказал я. — Я делаю свою работу.

— Знаю, — Сухоруков кивнул. — Но — аккуратнее. Ты молодец. Но — аккуратнее.

Аккуратнее. Любимое слово советского чиновника. Означающее: «Ты прав, но система не любит тех, кто прав слишком громко.»

Вернулся в Рассветово к вечеру. Толик — за рулём, молча (Толик всегда молча). Дорога — пыльная, сухая, растрескавшаяся. Деревья вдоль дороги — с жёлтыми краями листьев. Жара — не спадала даже к шести.